Дорожный дневник

Часть I

Ожидание длилось,
а проводы были недолги.
Пожелали друзья:
«В добрый путь! Чтобы — всё без помех!» 
И четыре страны
предо мной расстелили дороги,
И четыре границы
шлагбаумы подняли вверх.

Тени голых берёз
добровольно легли под колёса,
Залоснилось шоссе
и штыком заострилось вдали.
Вечный смертник комар
разбивался у самого носа,
Лобовое стекло
превращая в картину Дали.

Сколько смелых мазков
на причудливом мёртвом покрове,
Сколько серых мозгов
и комарьих раздавленных плевр! 
Вот взорвался один,
до отвала напившийся крови,
Ярко-красным пятном
завершая дорожный шедевр.

И сумбурные мысли,
лениво стучавшие в темя,
Устремились в пробой —
ну, попробуй-ка, останови!
И в машину ко мне
постучало просительно время —
Я впустил это время,
замешенное на крови.

И сейчас же в кабину
глаза сквозь бинты заглянули
И спросили: «Куда ты?
На запад?
Вертайся назад!..»
Я ответить не смог —
по обшивке царапнули пули,
Я услышал: «Ложись!
Берегись!
Проскочили!
Бомбят!»

Этот первый налёт
оказался не так чтобы очень:
Схоронили кого-то,
прикрыв его кипой газет,
Вышли чьи-то фигуры
назад на шоссе из обочин,
Как лет тридцать спустя,
на машину мою поглазеть.

И исчезло шоссе —
мой единственный верный фарватер,
Только — елей стволы
без обрубленных минами крон.
Бестелесный поток
обтекал не спеша радиатор.
Я за сутки пути
не продвинулся ни на микрон.

Я уснул за рулём —
я давно разомлел до зевоты.
Ущипнуть себя за ухо
или глаза протереть?
Вдруг в машине моей
я увидел сержанта пехоты:
«Ишь, трофейная пакость, —
сказал он. — Удобно сидеть».

Мы поели с сержантом
домашних котлет и редиски,
Он опять удивился:
откуда такое в войну?!
«Я, браток, — говорит, —
восемь дней как позавтракал в Минске.
Ну, спасибо. Езжай!
Будет время — опять загляну…»

Он ушёл на восток
со своим поредевшим отрядом,
Снова мирное время
пробилось ко мне сквозь броню.
Это время глядело
единственной женщиной рядом,
И она мне сказала:
«Устал? Отдохни — я сменю».

Всё в порядке. На месте.
Мы едем к границе. Нас двое.
Тридцать лет отделяет
от только что виденных встреч.
Вот забегали щётки,
отмыли стекло лобовое —
Мы увидели знаки,
что призваны предостеречь.

Кроме редких ухабов,
ничто на войну не похоже.
Только лес — молодой,
да сквозь снова налипшую грязь
Два огромных штыка
полоснули морозом по коже,
Остриями — по-мирному —
кверху,
а не накренясь.

Здесь, на трассе прямой,
мне, не знавшему пуль,
показалось,
Что и я где-то здесь
довоёвывал невдалеке,
Потому для меня
и шоссе, словно штык, заострялось,
И лохмотия свастик
болтались на этом штыке.

1973

Часть II

Жил-был один чудак,
Он как-то раз, весной,
Сказал чуть-чуть не так —
И стал невыездной.

А может, что-то спел не то
По молодости лет,
А может, выпил два по сто
С кем выпивать не след.

Письмо не отправлял
Простым и заказным
И не подозревал,
Что стал невыездным.

Да и не собирался он
На выезд никуда —
К друзьям лишь ездил на поклон
В другие города.

На сплетни он махнул
Свободною рукой, 
Сидел и в ус не дул
Чудак невыездной.

С ним вежливы, на вы — везде,
Без спущенных забрал,
Подписку о невыезде
Никто с него не брал.

Он в карточной игре
Зря гнался за игрой —
Всегда без козырей
И вечно «без одной».

И жил он по пословице:
Хоть эта масть не та —
Всё скоро обеззлобится
И встанет на места.

И он пером скрипел 
То злее, то добрей, 
Писал себе и пел
Про всяческих зверей:

Что, мол, приплыл гиппопотам
С Египта в Сомали —
Хотел обосноваться там,
Но высох на мели.

И строки те прочлись
Кому-то поутру —
И, видимо, пришлись
С утра не по нутру.

Должно быть, между строк прочли,
Что бегемот — не тот,
Что Сомали — не Сомали,
Что всё наоборот.

Прочли, от сих до сех
Разрыв и перерыв,
Закрыли это в сейф,
И все — на перерыв.

Чудак пил кофе натощак —
Такой же заводной, 
Но для кого-то был чудак
Уже невыездной.

Пришла пора, а то
Он век бы не узнал,
Что он совсем не то,
За что себя считал.

И после нескольких атак,
В июльский летний зной
Ему сказали: «Ты, чудак,
Давно невыездной!»

Другой бы, может, и запил,
А он — махнул рукой!
Что я? Когда и Пушкин был
Всю жизнь невыездной!

1973

Часть III

Пятна на солнце

Шар огненный всё просквозил,
Всё перепёк, перепалил,
И, как гружёный лимузин,
За полдень он перевалил.

Но где-то там, в зените, был
(Он для того и плыл туда),
Другие головы кружил,
Сжигал другие города.

Ещё асфальт не растопило
И не позолотило крыш,
Ещё светило солнце лишь
В одну худую светосилу,

Ещё стыдились нищеты
Поля без всходов, лес без тени,
Ещё тумана лоскуты
Ложились сыростью в колени,

Но диск на тонкую черту
От горизонта отделило…
Меня же фраза посетила:
«Не ясен свет, пока светило
Лишь набирает высоту».

Пока гигант ещё на взлёте,
Пока лишь начат марафон,
Пока он только устремлён
К зениту, к пику, к верхней ноте,

И вряд ли астроном-старик
Определит: на Солнце — буря, —
Мы можем всласть глядеть на лик,
Разинув рты и глаз не щуря.

И нам, разиням, на потребу
Уверенно восходит он —
Зачем спешить к зениту Фебу?
Ведь он один бежит по небу —
Без конкурентов марафон!

Но вот — зенит. Глядеть противно
И больно, и нельзя без слёз,
Но мы — очки себе на нос
И смотрим, смотрим неотрывно,

Задравши головы, как псы,
Всё больше жмурясь, скаля зубы,
И нам мерещатся усы —
И мы пугаемся: грозу бы!

Должно быть, древний гунн Аттила
Был тоже солнышком палим,
И вот при взгляде на светило
Его внезапно осенило —
И он избрал похожий грим.

Всем нам известные уроды
(Уродам имя — легион)
С доисторических времён
Уроки брали у природы.

Им апогеи не претили,
И, глядя вверх, до слепоты,
Они искали на светиле
Себе подобные черты.

И если б ведало светило,
Кому в пример встаёт оно,
Оно б затмилось и застыло,
Оно бы бег остановило
Внезапно, как стоп-кадр в кино.

Вон, наблюдая втихомолку
Сквозь закопчённое стекло,
Когда особо припекло,
Один узрел на лике чёлку.

А там — другой пустился в пляс,
На солнечном кровоподтёке
Увидев щели узких глаз
И никотиновые щёки…

Взошла Луна — вы крепко спите.
Для вас светило тоже спит,
Но где-нибудь оно в зените
(Круговорот, как ни пляшите) —
И там палит, и там слепит!..

1973

Часть IV

Сказочная история

ак во городе во главном,
Как известно — златоглавом,
В белокаменных палатах,
Знаменитых на весь свет,
Воплотители эпохи,
Лицедеи-скоморохи —
У кого дела не плохи, —
Собирались на банкет.

Для веселья есть причина:
Ну, во-первых — дармовщина,
Во-вторых — любой мужчина
Может даму пригласить,
И, потискав даму ону,
По салону весть к балкону
И без денег — по талону —
Напоить… и закусить.

И стоят в дверном проёме
На великом том приёме
На дежурстве и на стрёме
Тридцать три богатыря.
Им потеха — где шумиха,
Там ребята эти лихо
Крутят рученьки, но — тихо,
Ничего не говоря.

Но ханыга, прощелыга,
Забулдыга и сквалыга
От монгольского от ига
К нам в наследство перешли,
И они входящим — в спину
Хором, враз: «Даёшь Мазину!
Дармовую лососину!
И Мишеля Пиколи!»

…В кабаке старинном «Каме»
Парень кушал с мужиками.
Все ворочали мозгами —
Кто хорош, а кто и плох.
А когда кабак закрыли,
Все решили: не допили.
И трезвейшего снабдили,
Чтоб чего-то приволок.

Парень этот для начала
Чуть пошастал у вокзала —
Там милиция терзала
Сердобольных шоферов.
Он рванул тогда накатом
К белокаменным палатам —
Прямо в лапы к тем ребятам —
По мосту, что через ров.

Под дверьми всё непролазней
(Как у Лобного на казни),
И толпа всё безобразней —
Вся колышется, гудёт.
Не прорвёшься, хоть ты тресни!
Но узнал один ровесник:
«Это тот, который песни…
Пропустите, пусть идёт!»

«Не толкайте, не подвинусь, —
Думал он, — а вдруг на вынос
Не дадут, вот будет минус!..»
Ах! Красотка на пути! 
Но Ивану не до крали:
Лишь бы только торговали,
Лишь бы дали, лишь бы дали!
Время — два без десяти.

У буфета всё нехитро:
«Пять «четверок», два пол-литра!
Эй! Мамаша! Что сердита?
Сдачи можешь не давать!..»
Повернулся, а средь зала
Краля эта танцевала!
Вся блестела, вся сияла,
Как звезда — ни дать, ни взять!

И упали из подмышек
Две больших и пять малышек
(Жалко, жалко ребятишек,
Очень жаждущих в беде),
И осколки, как из улья,
Разлетелись — и под стулья…
А пред ним мелькала тулья
Золотая на звезде.

Он за воздухом к балконам —
Поздно! Вырвались со звоном
И из сердца по салонам
Покатились клапана…
И, назло другим принцессам,
Та — взглянула с интересом.
Хоть она, — писала пресса, —
Хороша, но холодна.

Одуревшие от рвенья,
Рвались к месту преступленья
Люди плотного сложенья,
Засучивши рукава.
Но не сделалось скандала,
Всё вокруг затанцевало —
Знать, скандала не желала
Предрассветная Москва.

И заморские ехидны
Говорили: «Ах, как стыдно!
Это просто несолидно,
Глупо так себя держать!..»
Только негр на эту новость
Укусил себя за ноготь —
В Конго принято, должно быть,
Так восторги выражать.

…Оказал ему услугу
И оркестр с перепугу,
И толкнуло их друг к другу 
(Говорят, что сквозняком),
И ушли они, не тронув
Любопытных микрофонов,
Так как не было талонов
Спрыснуть встречу коньяком.

Говорят: живут же люди
В этом самом Голливуде
И в Париже… Но — не будем,
Пусть болтают куркули!
Кстати, те, с кем был я в «Каме»,
Оказались мужиками:
Не махали кулаками —
Улыбнулись и ушли.

…И пошли летать в столице
Нежилые небылицы —
Молодицы, не девицы,
Словно деньгами сорят,
В подворотнях, где потише,
И в мансардах, возле крыши,
И в местах ещё повыше
Разговоры говорят.

1973

Часть V

Люблю тебя сейчас
Не тайно — напоказ.
Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю.
Навзрыд или смеясь,
Но я люблю сейчас,
А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю.

В прошедшем «я любил» —
Печальнее могил, 
Всё нежное во мне бескрылит и стреножит,
Хотя поэт поэтов говорил:
«Я вас любил: любовь ещё, быть может…»

Так говорят о брошенном, отцветшем —
И в этом жалость есть и снисходительность,
Как к свергнутому с трона королю.
Есть в этом сожаленье об ушедшем
Стремленье, где утеряна стремительность,
И как бы недоверье к «я люблю».

Люблю тебя теперь —
Без мер и без потерь,
Мой век стоит сейчас — я вен не перережу!
Во время, в продолжение, теперь
Я прошлым не дышу и будущим не брежу.

Приду и вброд, и вплавь
К тебе — хоть обезглавь! —
С цепями на ногах и с гирями по пуду.
Ты только по ошибке не заставь,
Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду».

Есть горечь в этом «буду», как ни странно,
Подделанная подпись, червоточина
И лаз для отступленья, про запас,
Бесцветный яд на самом дне стакана
И, словно настоящему пощёчина,
Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас.

Смотрю французский сон
С обилием времён,
Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому.
К позорному столбу я пригвождён,
К барьеру вызван я языковому.

Ах, разность в языках!
Не положенье — крах!
Но выход мы вдвоём поищем и обрящем.
Люблю тебя и в сложных временах —
И в будущем, и в прошлом настоящем!..

1973

Часть VI

Дороги… дороги…

Ах, дороги узкие —
Вкось, наперерез!
Вёрсты белорусские —
С ухабами и без!

Как орехи грецкие,
Щёлкаю я их.
Говорят, немецкие —
Гладко, напрямик…

Там, говорят, дороги — ряда по три
И нет дощечек с «Ахтунг!» или «Хальт!»
Ну что же, мы прокатимся, посмотрим,
Понюхаем — не порох, а асфальт.

Горочки пологие —
Я их щёлк да щёлк!
Но в душе, как в логове,
Затаился волк.

Ату, колёса гончие!
Целюсь под обрез —
И с волком этим кончу я
На отметке «Брест».

Я там напьюсь водички из колодца
И покажу отметки в паспортах.
Потом мне пограничник улыбнётся,
Узнав, должно быть, или — просто так…

После всякой зауми,
Вроде «кто таков?»,
Как взвились шлагбаумы
Вверх, до облаков!

Лишь взял товарищ в кителе
Снимок для жены —
И… только нас и видели
С нашей стороны!

Я попаду в Париж, в Варшаву, в Ниццу!
Они — рукой подать, наискосок…
Так я впервые пересёк границу —
И чьи-то там сомнения пресёк.

Ах, дороги скользкие —
Вот и ваш черёд!
Деревеньки польские —
Стрелочки вперёд,

Телеги под навесами,
Булыжник-чешуя…
По-польски ни бельмеса мы —
Ни жена, ни я!

Потосковав о ломте, о стакане,
Затормозили где-то наугад,
И я сказал по-русски: «Прошу, пани!» —
И получилось точно и впопад!

Ах, еда дорожная
Из немногих блюд!
Ем неосторожно я
Всё, что подают.

А напоследок — сладкое,
Стало быть — кончай!
И на их хербатку я
Дую, как на чай.

А панночка пощёлкала на счётах
(Всё как у нас — зачем туристы врут!) —
И я, прикинув разницу валют,
Ей отсчитал не помню сколько злотых 
И проворчал: «По-божески дерут».

Где же песни-здравицы?
Ну-ка подавай!
Польские красавицы,
Для туристов — рай?

А вона на поляночке —
Души нараспах —
Веселились панночки
С граблями в руках.

«Да, побывала Польша в самом пекле, —
Сказал старик и лошадей распряг… —
Красавицы-полячки не поблекли,
А сгинули в немецких лагерях…»

Лемех вглубь въедается
В землю, как каблук, 
Пепел попадается
До сих пор под плуг.

Память вдруг разрытая —
Неживой укор:
Жизни недожитые —
Для колосьев корм.

В моём мозгу, который вдруг сдавило
Как обручем (но так его, дави!)
Варшавское восстание кровило,
Захлёбываясь в собственной крови…

Дрались — худо-бедно ли,
А наши корпуса
В пригороде медлили
Целых два часа.

В марш-бросок, в атаку ли
Рвались как один,
И танкисты плакали
На броню машин…

Военный эпизод — давно преданье,
В историю ушёл, порос быльём.
Но не забыто это опозданье,
Коль скоро мы заспорили о нём.

Почему же медлили
Наши корпуса?
Почему обедали
Эти два часа?

Потому что танками,
Мокрыми от слёз,
Англичанам с янками
Мы утёрли нос!

А может быть, разведка оплошала —
Не доложила? Что теперь гадать!
Но вот сейчас читаю я: «Варшава» —
И еду, и хочу не опоздать!

1973

Часть VII

Когда я отпою и отыграю,
Где кончу я, на чём — не угадать.
Но лишь одно наверное я знаю:
Мне будет не хотеться умирать.

Посажен на литую цепь почёта,
И звенья славы мне не по зубам.
Эй! Кто стучит в дубовые ворота
Костяшками по кованым скобам?!

Ответа нет, но там стоят, я знаю,
Кому не так страшны цепные псы.
И вот над изгородью замечаю
Знакомый серп отточенной косы.

…Я перетру серебряный ошейник
И золотую цепь перегрызу,
Перемахну забор, ворвусь в репейник,
Порву бока и выбегу в грозу.

1973

Часть VIII

Лес ушёл — и обзор расширяется,
Вот и здания появляются,
Тени нам под колёса кидаются
И остаться в живых ухитряются.

Перекрёсточки — скорость сбрасывайте!
Паны, здравствуйте! Пани, здравствуйте!
И такие, кому не до братства, те —
Тоже здравствуйте, тоже здравствуйте!

Я клоню свою голову шалую
Перед Варшавою, перед Варшавою.
К центру — «просто» — стремлюсь, поспешаю я,
Понимаю, дивлюсь, что в Варшаве я.

Вот она, многопослевоенная,
Несравнимая, несравненная:
Не сровняли с землёй оглашенные,
Потому она и несравненная.

И порядочек здесь караулится:
Указатели — скоро улица.
Пред старушкой пришлось мне ссутулиться —
Выясняю, чтоб не обмишулиться,

А по-польски — познания хилые,
А старушка мне: «Прямо, милые!» —
И по-нашему засеменила и
Повторяла опять: «Прямо, милые…»

…Хитрованская Речь Посполитая,
Польша панская, Польша битая,
Не единожды кровью умытая,
На Восток и на Запад сердитая,

Не ушедшая в область предания,
До свидания, до свидания!
И Варшава — мечта моя давняя, 
<До свидания, до свидания!>

1973

Часть IX

Приговорённые к жизни

В дорогу — живо! Или — в гроб ложись.
Да! Выбор небогатый перед нами.
Нас обрекли на медленную жизнь —
Мы к ней для верности прикованы цепями.

А кое-кто поверил второпях —
Поверил без оглядки, бестолково.
Но разве это жизнь — когда в цепях?
Но разве это выбор — если скован?

Коварна нам оказанная милость,
Как зелье полоумных ворожих:
Смерть от своих за камнем притаилась,
И сзади — тоже смерть, но от чужих.

Душа застыла, тело затекло,
И мы молчим, как подставные пешки,
А в лобовое грязное стекло
Глядит и скалится позор в кривой усмешке.

И если бы оковы разломать,
Тогда бы мы и горло перегрызли
Тому, кто догадался приковать
Нас узами цепей к хвалёной жизни.

Неужто мы надеемся на что-то?
А может быть, нам цепь не по зубам?
Зачем стучимся в райские ворота
Костяшками по кованым скобам?

Нам предложили выход из войны,
Но вот какую заломили цену:
Мы к долгой жизни приговорены
Через вину, через позор, через измену!

Но стоит ли и жизнь такой цены?!
Дорога не окончена! Спокойно!
И в стороне от той, большой войны
Ещё возможно умереть достойно.

И рано нас равнять с болотной слизью —
Мы гнёзд себе на гнили не совьём!
Мы не умрём мучительною жизнью —
Мы лучше верной смертью оживём!

1973

Часть X

Мы без этих машин — словно птицы без крыл.
Пуще зелья нас приворожила
Пара сот лошадиных сил
И, должно быть, нечистая сила.

Нас обходит на трассе легко мелкота.
Нам обгоны, конечно, обидны,
Но мы смотрим на них свысока. Суета
У подножия нашей кабины.

А нам, трёхосным,
тяжёлым на подъём
И в переносном
смысле, и в прямом —
Обычно надо позарез,
И вечно времени в обрез!
Оно понятно — это дальний рейс.

В этих рейсах сиденье — то стол, то лежак,
А напарник приходится братом.
Просыпаемся на виражах —
На том свете почти правым скатом.

Говорят, все конечные пункты Земли
Нам маячат большими деньгами,
Говорят, километры длиною в рубли
Расстилаются следом за нами.

Не часто с душем
конечный этот пункт…
Моторы глушим
и — плашмя на грунт.
Пусть говорят — мы за рулём
За длинным гонимся рублём.
Да! Это тоже! Только суть не в нём.

На равнинах поём, на подъёмах ревём.
Шоферов нам! Ещё шоферов нам,
Потому что кто только за длинным рублём,
Тот сойдёт на участке неровном.

Полным баком клянусь, если он не пробит,
Вы, кто сядет на нашу галеру, —
Приведём мы вас в божеский вид,
Перетащим в шофёрскую веру!

Земля нам пухом,
когда на ней лежим
Полдня под брюхом,
что-то ворожим.
Мы не шагаем по росе —
Все наши оси, тонны все
В дугу сгибают мокрое шоссе.

На колесах — наш дом, стол и кров за рулём,
Это надо учитывать в сметах.
Мы друг с другом расчёты ведём
Крепким сном в придорожных кюветах.

Чехарда длинных дней, то лучей, то теней…
А в ночные часы перехода
Перед нами бежит без сигнальных огней
Шоферская лихая свобода.

Сиди и грейся —
болтает, как в седле!
Без дальних рейсов
нет жизни на Земле.
Кто на себе поставил крест,
Кто сел за руль, как под арест, —
Тот не способен на далёкий рейс.

1973

Часть XI

Я скачу позади на полслова
На нерезвом коне, без щита.
Я похож не на ратника злого,
А скорее — на злого шута.

Бывало, вырывался я на корпус
Уверенно, как сам великий князь,
Клонясь вперёд — не падая, не горбясь,
А именно намеренно клонясь.

Но из седла меня однажды выбили —
Копьём поддели, сбоку подскакав,
И надо мной, лежащим, лошадь вздыбили
И надругались, плетью приласкав.

Рядом всадники с гиканьем диким
Копья целили в месиво тел.
Ах, дурак я, что с князем великим
Поравняться в осанке хотел!

Теперь на поле битвы не ищите —
Я отстранён от всяких ратных дел.
Кольчугу унесли — я беззащитен
Для зуботычин, дротиков и стрел.

Зазубрен мой топор, и руки скручены.
Я брошен в хлев вонючий на настил,
Пожизненно до битвы недопущенный
За то, что раз бестактность допустил.

Назван я перед ратью двуликим —
И топтать меня можно, и сечь.
Но взойдёт и над князем великим
Окровавленный кованый меч!

Встаю я, отряхаюсь от навоза,
Худые руки сторожу кручу,
Беру коня плохого из обоза,
Кромсаю рёбра — и вперёд скачу!

Влечу я в битву звонкую да манкую,
Я не могу, чтоб это — без меня!…
И поступлюсь я княжеской осанкою,
И если надо, то сойду с коня.

1973

Часть XII

Я не успел (Тоска по романтике)

Болтаюсь сам в себе, как камень в торбе,
И силюсь разорваться на куски,
Придав своей тоске значенье скорби,
Но сохранив загадочность тоски.

Свет Новый не единожды открыт,
А Старый весь разбили на квадраты.
К ногам упали тайны пирамид,
К чертям пошли гусары и пираты.

Пришла пора всезнающих невежд,
Всё выстроено в стройные шеренги.
За новые идеи платят деньги,
И больше нет на «эврику» надежд.

Все мои скалы ветры гладко выбрили,
Я опоздал ломать себя на них.
Всё золото моё в Клондайке выбрали,
Мой чёрный флаг в безветрии поник.

Под илом сгнили сказочные струги,
И могикан последних замели.
Мои контрабандистские фелюги
Сухие рёбра сушат на мели.

Висят кинжалы добрые в углу
Так плотно в ножнах, что не втиснусь между.
Мой плот папирусный — последнюю надежду —
Волна в щепы разбила об скалу.

Вон из рядов мои партнёры выбыли,
У них сбылись гаданья и мечты.
Все крупные очки они повыбили
И за собою подожгли мосты.

Азартных игр теперь наперечёт,
Авантюристов всех мастей и рангов.
По прериям пасут домашний скот,
Там кони пародируют мустангов.

И состоялись все мои дуэли,
Где б я почёл участие за честь.
Там вызвать и явиться — все успели,
Всё предпочли, что можно предпочесть.
 
Спокойно обошлись без нашей помощи
Все те, кто дело сделали моё.
И по щекам отхлёстанные сволочи
Бессовестно ушли в небытиё.

Я не успел произнести: «К барьеру!»,
А я за залп в Дантеса всё отдам.
Что мне осталось? Разве красть химеру
С туманного собора Нотр-Дам?

В других веках, годах и месяцах
Все женщины мои отжить успели.
Позанимали все мои постели,
Где б я хотел любить — и так, и в снах.

Захвачены все мои одра смертные,
Будь это снег, трава иль простыня.
Заплаканные сёстры милосердия
В госпиталях обмыли не меня.

Мои друзья ушли сквозь решето.
Им всем досталась Лета или Прана.
Естественною смертию — никто,
Все противоестественно и рано.

Иные жизнь закончили свою,
Не осознав вины, не скинув платья.
И, выкрикнув хвалу, а не проклятья,
Спокойно чашу выпили сию.

Другие знали, ведали и прочее…
Но все они на взлёте, в нужный год
Отплавали, отпели, отпророчили.
Я не успел, я прозевал свой взлёт.

1973

Часть XIII

Песня про Козла отпущения

В заповеднике (вот в каком — забыл)
Жил да был Козёл — роги длинные,
Хоть с волками жил,
не по-волчьи выл —
Блеял песенки, да всё козлиные.

И пощипывал он травку, и нагуливал бока,
Не услышишь от него худого слова,
Толку было с него, правда, как с козла молока,
Но вреда, однако, тоже — никакого.

Он жил на выпасе, возле озерка,
Не вторгаясь в чужие владения,
Но заметили скромного Козлика
И избрали в козлы отпущения!

Например, Медведь — баламут
и плут —
Обхамит кого-нибудь по-медвежьему —
Так враз Козла найдут,
приведут
и бьют:
По рогам ему
и промеж ему…

Не противился он, серенький, насилию со злом,
А сносил побои весело и гордо.
Сам Медведь сказал: «Робяты, я горжусь Козлом —
Героическая личность, козья морда!»

Берегли Козла, прям как наследника,—
Вышло даже в лесу запрещение
С территории заповедника
Отпускать Козла отпущения.

А Козёл себе всё скакал козлом,
Но пошаливать он стал втихимолочку:
Он как-то бороду завязал узлом
И из кустов назвал Волка сволочью.

А когда очередное отпущенье получал —
Всё за то, что волки лишку откусили,
Он, как будто бы случайно, по-медвежьи зарычал,
Но внимания тогда не обратили.

Пока хищники меж собой дрались,
В заповеднике крепло мнение,
Что дороже всех медведей и лис —
Дорогой Козёл отпущения!

Услыхал Козёл — да и стал таков.
«Эй вы, бурые, — кричит, — светло-пегие!
Отниму у вас рацион волков
И медвежие привилегии!

Покажу вам «козью морду» настоящую в лесу,
Распишу туда-сюда по трафарету, —
Всех на роги намотаю, и по кочкам разнесу,
И ославлю по всему по белу свету!

Не один из вас будет землю жрать,
Все подохнете без прощения,
Отпускать грехи кому — уж это мне решать:
Это я Козёл отпущения!»

…В заповеднике (вот в каком — забыл)
Правит бал Козёл не по-прежнему:
Он с волками жил —
и по-волчьи взвыл,
И рычит теперь по-медвежьему.

1973

 

произведение относится к этим разделам литературы в нашей библиотеке:
Оцените творчество автора:
( Пока оценок нет )
Поделитесь текстом с друзьями:
Lit-Ra.su
Напишите свой комментарий: