Два не совсем обычных случая Владимир Маяковский

Краткий анализ стихотворения «Два не совсем обычных случая»

Суть произведения: Лирический герой отказывается писать дежурные строки о голодающем Поволжье и вместо этого приводит два шокирующих воспоминания из собственного опыта, демонстрирующих звериную, антигуманную сущность голода.

Главная мысль: Голод — это абсолютное зло, стирающее человеческий облик и разрушающее основы цивилизации; борьба за хлеб является фундаментом как физического выживания, так и подлинной свободы.

Паспорт произведения

Автор:

Владимир Владимирович Маяковский (1893–1930)

Год написания:

1921 (Период катастрофического голода в Поволжье, вызванного последствиями Гражданской войны и засухой)

Литературное направление:

Футуризм (с ярко выраженными элементами документального реализма и физиологического натурализма)

Жанр:

Гражданская лирика

Размер и метр:

Акцентный стих (тоническое стихосложение) с характерной для Маяковского графической разбивкой («лесенкой» и разорванными строками), разностопный ритм, опирающийся на интонационно-смысловые ударения.

Тема:

Голод, дегуманизация, социальное неравенство

Текст стихотворения

Ежедневно
как вол жуя,
стараясь за строчки драть, —
я
не стану писать про Поволжье:
про ЭТО —
страшно врать.
Но я голодал,
и тысяч лучше я
знаю проклятое слово — «голодные!»
Вот два,
не совсем обычные, случая,
на ненависть к голоду самые годные.
Первый. —
Кто из петербуржцев
забудет 18-й год?!
Над дохлым лошадьем воро́ны кружатся.
Лошадь за лошадью падает на лед.
Заколачиваются улицы ровные.
Хвостом виляя,
на перекрестках
собаки дрессированные
просили милостыню, визжа и лая.
Газетам писать не хватало духу —
но это ж передавалось изустно:
старик
удушил
жену-старуху
и ел частями.
Злился —
невкусно.
Слухи такие
и мрущим от голода,
и сытым сумели глотки свесть.
Из каждой по́ры огромного города
росло ненасытное желание есть.
От слухов и голода двигаясь еле,
раз
сам я,
с голодной тоской,
остановился у витрины Эйлерса —
цветочный магазин на углу Морской.
Малы — аж не видно! — цветочные точки,
нули ж у цен
необъятны длиною!
По булке должно быть в любом лепесточке.
И вдруг,
смотрю,
меж витриной и мною —
фигурка человечья.
Идет и валится.
У фигурки конская голова.
Идет.
И в собственные ноздри
пальцы
воткнула.
Три или два.
Глаза открытые мухи обсели,
а сбоку
жила из шеи торчала.
Из жилы
капли по улицам сеялись
и стыли черно́, кровянея сначала.
Смотрел и смотрел на ползущую тень я,
дрожа от сознанья невыносимого,
что полуживотное это —
виденье! —
что это
людей вымирающих символ.
От этого ужаса я — на попятный.
Ищу машинально чернеющий след.
И к туше лошажьей приплелся по пятнам.
Где ж голова?
Головы и нет!
А возле
с каплями крови присохлой,
блестел вершок перочинного ножичка —
должно быть,
тот
работал над дохлой
и толстую шею кромсал понемножечко.
Я понял:
не символ,
стихом позолоченный,
людская
реальная тень прошагала.
Быть может,
завтра
вот так же точно
я здесь заработаю, скалясь шакалом.
Второй. —
Из мелочи выросло в это.
Май стоял.
Позапрошлое лето.
Весною ширишь ноздри и рот,
ловя бульваров дыханье липовое.
Я голодал,
и с другими
в черед
встал у бывшей кофейни Филиппова я.
Лет пять, должно быть, не был там,
а память шепчет еле:
«Тогда
в кафе
журчал фонтан
и плавали форели».
Вздуваемый памятью рос аппетит;
какой ни на есть,
но по крайней мере —
обед.
Как медленно время летит!
И вот
я втиснут в кафейные двери.
Сидели
с селедкой во рту и в посуде,
в селедке рубахи,
и воздух в селедке.
На черта ж весна,
если с улиц
люди
от лип
сюда влипают все-таки!
Едят,
дрожа от голода голого,
вдыхают радостью душище едкий,
а нищие молят:
подайте головы.
Дерясь, получают селедок объедки.
Кто б вспомнил народа российского имя,
когда б не бросали хребты им в горсточки?!
Народ бы российский
сегодня же вымер,
когда б не нашлось у селедки косточки.
От мысли от этой
сквозь грызшихся кучку,
громя кулаком по ораве зверьей,
пробился,
схватился,
дернул за ручку —
и выбег,
селедкой обмазан —
об двери.
Не знаю,
душа пропахла,
рубаха ли,
какими водами дух этот смою?
Полгода
звезды селедкою пахли,
лучи рассыпая гнилой чешуею.
Пускай,
полусытый,
доволен я нынче:
так, может, и кончусь, голод не видя, —
к нему я
ненависть в сердце вынянчил,
превыше всего его ненавидя.
Подальше прочую чушь забрось,
когда человека голодом сводит.
Хлеб! —
вот это земная ось:
на ней вертеться и нам и свободе.
Пусть бабы баранки на Трубной
нижут,
и ситный лари Смоленского
ломит, —
я день и ночь Поволжье вижу,
солому жующее, лежа в соломе.
Трубите ж о голоде в уши Европе!
Делитесь и те, у кого немного!
Крестьяне,
ройте пашен окопы!
Стреляйте в него
мешками налога!
Гоните стихом!
Тесните пьесой!
Вперед врачей целебных взводы!
Давите его дымовою завесой!
В атаку, фабрики!
В ногу, заводы!
А если
воплю голодных не внемлешь, —
чужды чужие голод и жажда вам, —
он
завтра
нагрянет на наши земли ж
и встанет здесь
за спиною у каждого!

Толкование устаревших слов

Магазин Эйлерса

Известный до революции роскошный цветочный магазин в Петрограде на Большой Морской улице, символ утраченного благополучия.

Вершок

Старорусская мера длины, равная 4,44 см. В контексте — очень маленькое лезвие ножа.

Кофейня Филиппова

Знаменитая сеть булочных и кофеен в Москве, славившаяся своим богатством интерьеров и выпечкой до революции.

Трубная, Смоленский

Трубная площадь и Смоленский рынок — известные торговые точки в Москве периода НЭПа, символизирующие сытую, мещанскую жизнь.

Ситный

Хлеб, испеченный из муки, просеянной через сито. Символ достатка и сытости.

Глубокий анализ

История создания

Стихотворение было написано в 1921 году, в период страшной гуманитарной катастрофы — массового голода в Поволжье, унесшего жизни миллионов людей. Советское правительство и деятели культуры развернули масштабную кампанию по сбору средств. Владимир Маяковский, будучи рупором эпохи, не мог остаться в стороне. Однако вместо абстрактных лозунгов поэт выбирает путь жесткой документалистики. Он обращается к собственному травматичному опыту: голодным годам в Петрограде (1918 год) и Москве. Идейно-художественное своеобразие текста заключается в отказе от газетных штампов («про ЭТО — страшно врать»), заменяя их пугающей правдой очевидца, чтобы пробить броню равнодушия сытого обывателя.

Тематика и проблематика

Центральная тема произведения — физиологический и нравственный ужас голода. Проблематика разворачивается вокруг процесса дегуманизации: Маяковский исследует, как отсутствие базовой потребности превращает человека в «полуживотное», скалящееся шакалом. В тексте остро звучит мотив социального контраста — пропасть между жующим мещанством (Смоленский рынок, баранки на Трубной) и умирающим Поволжьем. Поэт поднимает экзистенциальную проблему выживания нации, утверждая, что никакие высокие идеалы («свобода», «искусство») невозможны без удовлетворения первичной потребности («Хлеб! — вот это земная ось»).

Композиция и лирический герой

Архитектоника стихотворения представляет собой кольцевую композицию с четким разделением на вступление, две нарративные части и мощный агитационный финал. Вступление декларирует творческое кредо: говорить только правду. Первый хронотоп переносит читателя в вымерший зимний Петроград 1918 года (эпизод с отрезанной конской головой и каннибализмом). Второй хронотоп — весенняя Москва эпохи раннего НЭПа, где за объедки селедки идет звериная драка. Финал — это прямое обращение-манифест, призыв к мобилизации всех сил (от крестьян до заводов и искусства) на войну с голодом. Лирический субъект здесь многогранен: он и травмированный свидетель, дрожащий от ужаса, и беспощадный судья, и пламенный трибун.

Средства художественной выразительности

Для создания шокирующего эффекта и передачи максимальной эмоциональной тональности Маяковский использует арсенал футуристической поэтики, смешанной с жестким натурализмом.

Экспертный взгляд

Стихотворение «Два не совсем обычных случая» является блестящим образцом перехода Маяковского от раннего футуристического эгоцентризма к так называемой «литературе факта». Поэт осознанно отказывается от эстетизации страдания. В эпизоде с человеком, несущим отрубленную конскую голову, мы видим гениальную рефлексию над природой искусства: лирический герой сначала пытается защититься от ужаса, воспринимая фигуру как «людей вымирающих символ», но жестокая реальность (кровь и перочинный ножик) разрушает эту спасительную иллюзию абстракции. Боль не символична, она материальна.

С философской точки зрения текст деконструирует пирамиду Маслоу задолго до ее научного оформления. Маяковский, певец революции и духа, с пугающей честностью признает примат физиологии: «На черта ж весна, если с улиц люди от лип сюда влипают все-таки!». Запах селедки, перебивающий аромат весенних лип, становится символом крушения гуманизма в условиях экстремальной нужды. Финальный призыв — это не просто агитка, это экзистенциальное предупреждение: общество, игнорирующее чужой голод, неизбежно взращивает монстра, который «встанет здесь за спиною у каждого».

Частые вопросы

О каком «18-м годе» вспоминает поэт в первой части?

Маяковский описывает Петроград 1918 года. Это время после Октябрьской революции, период начала Гражданской войны и политики «военного коммунизма». Город был отрезан от продовольственных поставок, остановились заводы, транспорт не работал, и население массово вымирало от голода и холода прямо на улицах.

В чем смысл метафоры «Полгода звезды селедкою пахли»?

Эта гиперболическая метафора передает глубочайшую психологическую травму лирического героя. Сцена звериной драки людей за рыбьи кости в кафе настолько потрясла его, что этот тошнотворный запах нищеты, отчаяния и дегуманизации въелся в сознание, отравив восприятие даже самых высоких и чистых явлений (звезд, космоса).

Почему Маяковский призывает «стрелять мешками налога»?

Это отсылка к продовольственному налогу (продналогу), введенному в 1921 году взамен продразверстки. Маяковский использует милитаристскую лексику (окопы, стреляйте, взводы), чтобы показать, что борьба с голодом в Поволжье — это настоящая война. Сдача налога крестьянами и работа фабрик приравниваются к боевым действиям, спасающим страну от гибели.