Рабочим Курска Владимир Маяковский

Краткий анализ стихотворения «Рабочим Курска»

Суть произведения: Поэтический монумент пролетариям, добывшим первую железную руду на Курской магнитной аномалии (КМА) в условиях жесточайшей послевоенной разрухи и голода.

Главная мысль: Истинный героизм новой эпохи заключается не в митинговых речах и не в романтизированных исторических подвигах, а в тяжелом, будничном труде, создающем материально-техническую базу для будущего.

Паспорт произведения

Автор:

Владимир Владимирович Маяковский (1893–1930)

Год написания:

1923 (Период восстановления народного хозяйства, извлечение первых образцов железной руды под Курском)

Литературное направление:

Футуризм (эстетика ЛЕФа — Левого фронта искусств), переход к социалистическому реализму.

Жанр:

Гражданская лирика

Размер и метр:

Акцентный стих (тоническая система стихосложения). Ритм задается количеством ударений в строке, количество безударных слогов свободно варьируется. Текст графически организован фирменной «лесенкой» Маяковского для выделения интонационных пауз.

Тема:

Индустриализация, созидательный труд

Текст стихотворения

Рабочим Курска, добывшим первую руду, временный памятник работы Владимира Маяковского
Было:
социализм —
восторженное слово!
С флагом,
с песней
становились слева,
и сама
на головы
спускалась слава.
Сквозь огонь прошли,
сквозь пушечные дула.
Вместо гор восторга —
горе дола.
Стало:
коммунизм —
обычнейшее дело.
Нынче
словом
не пофанфароните —
шею крючь
да спину гни.
На вершочном
незаметном фронте
завоевываются дни.
Я о тех,
кто не слыхал
про греков
в драках,
кто
не читал
про Муциев Сцево̀л,
кто не знает,
чем замечательны Гракхи, —
кто просто работает —
грядущего вол.
Мы митинговали.
Словопадов струи,
пузыри идеи —
мир сразить во сколько.
А на деле —
обломались
ручки у кастрюли,
бреемся
стеклом-осколком.
А на деле —
у подметок дырки, —
без гвоздя
слюной
клеи́ть — впустую!
Дырку
не поса́дите в Бутырки,
а однако
дырки
протестуют.
«Кто был ничем, тот станет всем!»
Станет.
А на деле —
как феллахи —
неизвестно чем
распахиваем земь.
Шторы
пиджаками
на́ плечи надели.
Жабой
сжало грудь
блокады иго.
Изнутри
разрух стоградусовый жар.
Машиньё
сдыхало,
рычажком подрыгав.
В склепах-фабриках
железо
жрала ржа.
Непроезженные
выли степи,
и Урал
орал
непроходимолесый.
Без железа
коммунизм
не стерпим.
Где железо?
Рельсы где?
Давайте рельсы!
Дым
не выдоит
трубищ фабричных вымя.
Отповедь
гудковая
крута:
«Зря
чего
ворочать маховыми?
Где железо,
отвечайте!
Где руда?»
Электризовало
массы волю.
Массы мозг
изобретательством мотало.
Тело масс
слоняло
по горе,
по полю
голодом
и жаждою металла.
Крик,
вгоняющий
в дрожание
и в ёжь,
уши
земляные
резал:
«Даешь
железо!»
Возникал
и глох призыв повторный —
только шепот
шел
профессоров-служак:
де под Курском
стрелки
лезут в стороны,
как Чужак.
Мне
фабрика слов
в управленье дана.
Я
не геолог,
но я утверждаю,
что до нас
было
под Курском
го́ло.
Обыкновеннейшие
почва и подпочва.
Шар земной,
а в нем —
вода
и всяческий пустяк.
Только лавы
изредка
сверлили ночь его.
Времена спустя
на восстанье наше,
на желанье,
на призыв
двинулись
земли низы.
От времен,
когда
лавины
рыже разжиже́ли —
затухавших газов перегар, —
от времен,
когда вода
входила еле
в первые
базальтовые берега, —
от времен,
когда
прабабки носорожьи,
ящерьи прапрадеды
и крокодильи,
ни на что воображаемое не похожие,
льдами-броненосцами катили, —
от времен,
которые
слоили папоротник,
углем
каменным
застыв,
о которых
рапорта
не дал
и первый таборник, —
залегли
железные пласты.
Будущих времен
машинный гул
в каменном
мешке
лежит —
и ни гу-гу.
Даешь!
До мешков,
до запрятанных в сонные,
до сердца
земного
лозунг долез.
Даешь!
Грозою воль потрясенные,
трещат
казематы
над жилой желез.
Свернув
горы́ навалившийся груз,
ступни пустынь,
наступивших на жилы,
железо
бежало
в извилины русл,
железо
текло
в океанские илы.
Бороло
каких-то течений сливания,
какие-то горы брало в разбеге,
под Крымом
ползло,
разогнав с Пенсильвании,
на Мурман
взбиралось,
сорвавшись с Норвегии.
Бежало от немцев,
боялось французов,
глаза
косивших
на лакомый кус,
пока доплелось,
задыхаясь от груза,
запряталось
в сердце России
под Курск.
Голоса
подземные
выкачивала ветра помпа.
Слушай, человек,
рулетка,
компас:
не для мопсов-гаубиц —
для мира
разыщи,
узнай,
найди и вырой!
Отойди
еще
на пяди малые, —
отойди
и голову нагни.
Глаз искателей
тянуло аномалией,
стрелки компасов
крутил магнит.
Вы,
оравшие:
«В лоск залускали,
рассори́л
Россию
подсолнух!» —
посмотрите
в работе мускулы
полуголых,
голодных,
сонных.
В пустырях
ветров и снега бред,
под ногою
грязь и лужи вместе,
непроходимые,
как Альфред
из «Известий».
Прославлял
романтик
Дон-Кихота, —
с ветром воевал
и с ду́хами иными.
Просто
мельников хвалить
кому охота —
с настоящей борются,
не с ветряными.
Слушайте,
пролетарские дочки:
пришедший
в землю врыться,
в чертежах
размечавший точки,
он —
сегодняшний рыцарь!
Он так же мечтает,
он так же любит.
Руда
залегла, томясь.
Красавцем
в кудрявом
дымном клубе —
за ней
сквозь камень масс!
Стальной бурав
о землю ломался.
Сиди,
оттачивай,
правь —
и снова
земли атакуется масса,
и снова
иззубрен бурав.
И снова —
ухнем!
И снова —
ура! —
в расселинах каменных масс.
Стальной
сменял
алмазный бурав,
и снова
ломался алмаз.
И когда
казалось —
правь надеждам тризну,
из-под Курска
прямо в нас
настоящею
земной любовью брызнул
будущего
приоткрытый глаз.
Пусть
разводят
скептики
унынье сычье:
нынче, мол, не взять
и далеко лежит.
Если б
коммунизму
жить
осталось
только нынче,
мы
вообще бы
перестали жить.
Лучше всяких «Лефов»
насмерть ранив
русского
ленивый вкус,
музыкой
в мильон подъемных кранов
цокает,
защелкивает Курск.
И не тщась
взлететь
на буровые вышки,
в иллюстрацию
зоо́логовых слов,
приготовишкам
соловьишки
демонстрируют
свое
унылейшее ремесло.
Где бульвар
вздыхал
весною томной,
не таких
любовей
лития, —
огнегубые
вздыхают топкой домны,
рассыпаясь
звездами литья.
Речка,
где и уткам
было узко,
где и по колено
не было ногам бы,
шла
плотвою флотов
речка Ту́скарь:
курс на Курск —
эСэСэСэРский Гамбург.
Всякого Нью-Йорка ньюйоркистей,
раздинамливая
электрический раскат,
маяки
просверливающей зоркости
в девяти морях
слепят
глаза эскадр.
И при каждой топке,
каждом кране,
наступивши
молниям на хвост,
выверенные куряне
направляли
весь
с цепей сорвавшийся хао́с.
Четкие, как выстрел,
у машин
эльвисты.
В небесах,
где месяц,
раб писателин,
искры труб
черпал совком,
с башенных волчков
— куда тут Татлин! —
отдавал
сиренами
приказ
завком.
«Слушай!
д 2!
3 и!
Пятый ряд тяжелой индустри́и!
7 ф!
Доки лодок
и шестая верфь!»
Заревет сирена
и замрет тонка,
и опять
засвистывает
электричество и пар.
«Слушай!
19-й ангар!»
Раззевают
слуховые окна
крыши-норы.
Сразу
в сто
товарно-пассажирских линий
отправляются
с иголочки
планёры,
рассияв
по солнцу
алюминий.
Раззевают
главный вход
заводы.
Лентами
авто и паровозы —
в главный.
С верфей
с верстовых
соскальзывают в воды
корабли
надводных
и подводных плаваний.
И уже
по тундрам,
обгоняя ветер резкий,
параллельными путями
на пари
два локомотива —
скорый
и курьерский —
в свитрах,
в кепках
запускают лопари.
В деревнях,
с аэропланов
озирая тыщеполье,
стадом
в 1000 —
не много и не мало —
пастушонок
лет семи,
не более,
управляет
световым сигналом.
Что перо? —
гусиные обноски! —
только зря
бумагу рвут, —
сто статей
напишет
обо мне
Сосновский,
каждый день
меняя
«Ундервуд».
Я считаю,
обходя
бульварные аллеи,
скольких
наследили
юбилеи?
Пушкин,
Достоевский,
Гоголь,
Алексей Толстой
в бороде у Льва.
Не завидую —
у нас
бульваров много,
каждому
найдется
бульвар.
Может,
будет
Лазарев
у липы в лепете.
Обозначат
в бронзе
чином чин.
Ну, а остальные?
Как их сле́пите?
Тысяч тридцать
курских
женщин и мужчин.
Вам
не скрестишь ручки,
не напялишь тогу,
не поставишь
нянькам на затор…
Ну и слава богу!
Но зато —
на бо́роды дымов,
на тело гулов
не покусится
никакой Меркулов.
Трем Андреевым,
всему академическому скопу,
копошащемуся
у писателей в усах,
никогда
не вылепить
ваш красный корпус,
заводские корпуса.
Вас
не будут звать:
«Железо бросьте,
выверните
на спину
глаза,
возвращайтесь
вспять
к слоновой кости,
к мамонту,
к Островскому
назад».
В ваш
столетний юбилей
не прольют
Сакулины
речей елей.
Ты работал,
ты уснул
и спи —
только город ты,
а не Шекспир.
Собинов,
перезвените званьем Южина.
Лезьте
корпусом
из монографий и садов.
Курскам
ваших мраморов
не нужно.
Но зато —
на бегущий памятник
курьерский
рукотворный
не присядут
гадить
во̀роны.
Вас
у опер
и у оперетт в антракте,
в юбилее
не расхвалит
языкастый лектор.
Речь
об вас
разгромыхает трактор —
самый убедительный электролектор.
Гиз
не тиснет
монографии о вас.
Но зато —
растает дыма клуб,
и опять
фамилий ваших вязь
вписывают
миллионы труб.
Двери в славу —
двери узкие,
но как бы ни были они узки́,
навсегда войдете
вы,
кто в Курске
добывал
железные куски.

Толкование устаревших слов

Феллахи

Крестьяне-земледельцы в Египте и странах Ближнего Востока. В контексте стихотворения — метафора крайне тяжелого, примитивного и изнурительного ручного труда.

Муции Сцеволы

Отсылка к Гаю Муцию Сцеволе — легендарному древнеримскому герою, который сжег свою правую руку на огне, чтобы доказать врагам мужество римлян. Маяковский противопоставляет античный пафос реальному трудовому героизму.

Гракхи

Братья Тиберий и Гай Гракхи — древнеримские политические деятели, трибуны-реформаторы. Символизируют книжное, академическое знание истории.

Бутырки

Бутырская тюрьма в Москве. Ироничное упоминание: «дырку (в обуви) не посадите в Бутырки».

Чужак

Николай Чужак (Насимович) — советский критик, теоретик группы ЛЕФ (Левый фронт искусств), продвигавший концепцию «литературы факта» и жизнестроения.

Татлин

Владимир Татлин — русский и советский живописец, график, дизайнер и художник театра, один из крупнейших представителей русского авангарда, создатель знаменитой «Башни Татлина».

Сосновский

Лев Сосновский — известный советский журналист и публицист 1920-х годов, редактор газеты «Беднота».

Сакулины

Имеется в виду Павел Сакулин — академик, литературовед. Символизирует старую академическую науку, оторванную от живой реальности.

Южин

Александр Южин (князь Сумбатов) — знаменитый актер и драматург, директор Малого театра. В стихотворении — олицетворение старого классического искусства.

Глубокий анализ

История создания

Стихотворение было написано Владимиром Маяковским в 1923 году и стало откликом на важнейшее экономическое событие молодой Советской республики — извлечение первых образцов железной руды из скважин Курской магнитной аномалии (КМА). Добыча происходила в неимоверно тяжелых условиях: страна была истощена Гражданской войной, царила разруха («железо жрала ржа»), не хватало базовых инструментов и продовольствия. Исследование КМА было взято под личный контроль В.И. Лениным. Для Маяковского, как идеолога ЛЕФа, прославлявшего индустриализацию и технический прогресс, этот прорыв стал идеальным материалом для создания нового типа поэзии — «литературы факта». Поэт посвящает текст безымянным рабочим, воздвигая им «временный памятник работы Владимира Маяковского».

Тематика и проблематика

Идейно-художественное своеобразие текста строится на конфликте между «словом» и «делом», между романтическим пафосом революции и тяжелой рутиной восстановления экономики. Основная тема — созидательный труд как высшая форма героизма. Маяковский поднимает проблему ложного восторга («словопадов струи»), когда за красивыми лозунгами скрывается бытовая нищета («бреемся стеклом-осколком», «у подметок дырки»). Автор деромантизирует революцию, переводя ее в плоскость тяжелой физической работы. Дополнительным мотивом звучит покорение природы: геологический хронотоп стихотворения охватывает миллионы лет, показывая, как воля нового человека подчиняет себе древние стихии и заставляет железо служить коммунизму.

Композиция и лирический герой

Композиционная структура стихотворения многочастна и кинематографична. Вступление построено на резкой антитезе «Было — Стало». Первая часть описывает контраст между митинговой эйфорией и суровой реальностью разрухи. Вторая часть — масштабное геологическое и историческое отступление, где железо персонифицируется, прячась «в сердце России под Курск». Третья часть — кульминация, описание процесса бурения («И снова — ухнем! И снова — ура!»). Четвертая часть — футуристическое видение будущего индустриального рая («эСэСэСэРский Гамбург»). В финале автор переходит к полемике с традиционным искусством, утверждая новый тип бессмертия. Лирический субъект здесь выступает не как созерцатель, а как трибун, «фабрикант слов», который ставит свое ремесло в один ряд с трудом шахтеров и инженеров.

Средства художественной выразительности

Экспертный взгляд

Стихотворение «Рабочим Курска» представляет собой уникальный эстетический манифест, в котором Маяковский вступает в диалог с многовековой литературной традицией «Памятника» (от Горация до Державина и Пушкина). Однако, в отличие от классиков, утверждавших бессмертие индивидуального поэтического гения («Я памятник себе воздвиг нерукотворный»), Маяковский передает право на бессмертие коллективному субъекту — пролетариату. Поэт отказывается от бронзы и мрамора, заявляя, что лучшим монументом является работающий завод и бегущий курьерский поезд. Это радикальный пересмотр концепции культурной памяти, свойственный раннему советскому авангарду.

Интересна и пространственно-временная организация текста. Маяковский мастерски сталкивает микромир грязного быта («ручки у кастрюли», «у подметок дырки») с макромиром планетарных геологических сдвигов («льдами-броненосцами катили», «океанские илы»). Труд курских рабочих в этой системе координат перестает быть просто экономической задачей; он приобретает космогонический масштаб. Бурение скважины описывается как акт творения нового мира, где человек вскрывает «сердце земное», чтобы извлечь из него будущее.

Финал стихотворения («растает дыма клуб, и опять фамилий ваших вязь вписывают миллионы труб») демонстрирует высшую точку эстетики конструктивизма. Заводские трубы становятся новыми перьями, а дым — чернилами, которые ежедневно переписывают имена рабочих на небесном своде. Маяковский лишает классическое искусство монополии на вечность, доказывая, что индустриальный пейзаж обладает не меньшей, а даже большей семантической и эстетической мощью, чем томик Шекспира или пушкинский бульвар.

Частые вопросы

О чем стихотворение Маяковского «Рабочим Курска»?

Стихотворение посвящено трудовому подвигу инженеров и рабочих, которые в 1923 году, несмотря на голод, нехватку оборудования и разруху, смогли добыть первые образцы железной руды на Курской магнитной аномалии. Произведение прославляет тяжелый физический труд как основу для построения светлого будущего.

Почему Маяковский критикует Пушкина и Достоевского в этом тексте?

Маяковский не столько критикует самих классиков, сколько полемизирует со старой системой ценностей. В рамках эстетики ЛЕФа он утверждает, что реальный строитель электростанции или шахтер приносит обществу больше пользы, чем «памятники» прошлому. Он призывает отказаться от преклонения перед старым искусством в пользу эстетики индустриального труда.

Что означает фраза «железо жрала ржа»?

Это яркий пример звукописи (аллитерации) и метафоры. Фраза описывает катастрофическое состояние промышленности в Советской России после Гражданской войны. Заводы стояли закрытыми («в склепах-фабриках»), станки не работали, и ценные механизмы просто уничтожались коррозией. Звуки [ж] и [р] передают физический скрежет ржавчины.