Хорошо (Поэма)

Октябрьская поэма

1

 

Время —

               вещь

                        необычайно длинная, —

были времена —

                            прошли былинные.

Ни былин,

                 ни эпосов,

                                  ни эпопей.

Телеграммой

                      лети,

                               строфа!

Воспаленной губой

                               припади

                                             и попей

из реки

            по имени — «Факт».

Это время гудит

                           телеграфной струной,

это

      сердце

                  с правдой вдвоем.

Это было

               с бойцами,

                                 или страной,

или

      в сердце

                     было

                              в моем.

Я хочу,

            чтобы, с этою

                                   книгой побыв,

из квартирного

                        мирка

шел опять

                 на плечах

                                 пулеметной пальбы,

как штыком,

                   строкой

                                просверкав.

Чтоб из книги,

                       через радость глаз,

от свидетеля

                     счастливого,—

в мускулы

                 усталые

                               лилась

строящая

                и бунтующая сила.

Этот день

                воспевать

                                 никого не наймем.

Мы

      распнем

                    карандаш на листе,

чтобы шелест страниц,

                                      как шелест знамен,

надо лбами

                   годов

                             шелестел.

 

 

2

 

 

«Кончай войну!

                        Довольно!

                                        Будет!

                                                   В этом

                                                         голодном году

невмоготу».

Врали:

           «народа —

                             свобода,

                                           вперед,

                                                       эпоха,

                                                                 заря…» —

и зря.

Где

      земля,

                 и где

                          закон,

                                    чтобы землю

                                                         выдать

                                                                     к лету? —

Нету!

Что же

           дают

                   за февраль,

                                за работу,

                                              за то,

                                                 что с фронтов

                                                                не бежишь? —

Шиш.

На шее

            кучей

                     Гучковы,

                                   черти,

                                             министры,

                                                              Родзянки…

Мать их за; ноги!

Власть

            к богатым

                            рыло

                                    воротит —

                                                     чего

                                                            подчиняться

                                                                                ей?!.

Бей!!»

 

То громом,

                 то шепотом

                                    этот ропот

сползал

             из Керенской

                                  тюрьмы-решета.

В деревни

                 шел

                        по травам и тропам,

в заводах

                сталью зубов скрежетал.

Чужие

           партии

                       бросали швырком.

На что им

                сбор

                        болтунов

                                       дался;?!

И отдавали

                   большевикам

гроши,

           и силы,

                       и голоса.

До самой

               мужичьей

                                земляной башки

докатывалась слава,—

                                     лила;сь

                                                 и слы;ла,

что есть

             за мужиков

                               какие-то

                                            «большаки».

— У-у-у! —

                  Сила! —

 

 

3

 

 

Царям

           дворец

                       построил Растрелли.

Цари рождались,

                            жили,

                                      старели.

Дворец

            не думал

                           о вертлявом постреле,

не гадал,

               что в кровати,

                                      царицам вверенной,

раскинется

                  какой-то

                                присяжный поверенный.

От орлов,

                от власти,

                                 одеял

                                           и кру;жевца

голова

           присяжного поверенного

                                                   кружится.

Забывши

                и классы

                               и партии —

идет

        на дежурную речь.

Глаза

          у него

                    бонапартьи

и цвета

             защитного

                               френч.

Слова и слова.

                        Огнесловая лава.

Болтает

              сорокой радостной.

Он сам

            опьянен

                         своею славой

пьяней,

             чем сорокаградусной.

Слушайте,

                  пока не устанете,

как щебечет

                    иной адъютантик:

«Такие случаи были —

он едет

             в автомобиле.

Узнавши,

               кто

                     и который,—

толпа

          распрягла моторы!

Взамен

            лошадиной силы

сама

        на руках носила!»

В аплодисментном

                              плеске

премьер

              проплывает

                                 над Невским,

и дамы,

             и дети-пузанчики

кидают

            цветы и роза;нчики.

Если ж

            с безработы

                                загрустится,

сам

       себя

               уверенно и быстро

назначает —

                     то военным,

                                         то юстиции,

то каким-нибудь

                          еще

                                 министром.

И вновь

             возвращается,

                                     сказанув,

ворочать дела

                       и вертеть казну.

Подмахивает подписи

                                    достойно

                                                   и старательно.

«Аграрные?

                   Беспорядки?

                                        Ряд?

Пошлите

               этот,

                       как его,—

                                       карательный

отряд!

Ленин?

            Большевики?

                                  Арестуйте и выловите!

Что?

        Не дают?

                        Не слышу без очков.

Кстати…

              об его превосходительстве…

                                                             Корнилове.

Нельзя ли

                 сговориться

                                     сюда

                                              казачков?!.

Их величество?

                          Знаю.

                                    Ну да?..

И руку жал.

                   Какая ерунда!

Императора?

                     На воду?

                                    И черную корку?

При чем тут Совет?

                                Приказываю

                                                    туда,

в Лондон,

                к королю Георгу».

Пришит к истории,

                              пронумерован

                                                    и скре;плен,

и его

         рисуют —

                          и Бродский и Репин.

 

 

4

 

 

Петербургские окна.

                                 Синё и темно.

Город

          сном

                   и покоем скован.

Но

не спит

            мадам Кускова.

Любовь

             и страсть вернулись к старушке.

Кровать

             и мечты

                           розоватит восток.

Ее

     воло;с

               пожелтелые стружки

причудливо

                   склеил

                               слезливый восторг.

С чего это

                 девушка

                               сохнет и вянет?

Молчит…

                но чувство,

                                  видать, велико;.

Ее

     утешает

                   усатая няня,

видавшая виды, —

                               Пе Эн Милюков.

«Не спится, няня…

                               Здесь так душно…

Открой окно

                    да сядь ко мне».

— Кускова,

                  что с тобой? —

                                            «Мне скушно…

Поговорим о старине».

— О чем, Кускова?

                               Я,

                                   бывало,

хранила

              в памяти

                             немало

старинных былей,

                             небылиц —

и про царей

                   и про цариц.

И я б,

          с моим умишкой хилым,—

короновала б

                     Михаила.

Чем брать

                 династию

                                 чужую…

Да ты

          не слушаешь меня?! —

«Ах, няня, няня,

                          я тоскую.

Мне тошно, милая моя.

Я плакать,

                 я рыдать готова…»

— Господь помилуй

                                 и спаси…

Чего ты хочешь?

                            Попроси.

Чтобы тебе

                   на нас

                              не дуться,

дадим свобод

                       и конституций…

Дай

       окроплю

                     речей водою

горящий бунт… —

                              «Я не больна.

Я…

      знаешь, няня…

                               влюблена…»

— Дитя мое,

                     господь с тобою! —

И Милюков

                  ее

                      с мольбой

крестил

             профессорской рукой.

— Оставь, Кускова,

                               в наши лета

любить

            задаром

                          смысла нету.—

«Я влюблена»,—

                            шептала

                                          снова

в ушко

           профессору

                               она.

— Сердечный друг,

                                ты нездорова —

«Оставь меня,

                       я влюблена».

— Кускова,

                  нервы,—

                                 полечись ты…—

«Ах, няня,

                он

                     такой речистый…

Ах, няня-няня!

                       няня!

                                Ах!

Его же ж

              носят на руках.

А как поет он

                     про свободу…

Я с ним хочу,—

                          не с ним,

                                         так в воду».

Старушка

                тычется в подушку,

и только слышно:

                            «Саша! —

                                             Душка!»

Смахнувши

                   слезы

                              рукавом,

взревел усастый нянь:

                                    — В кого?

Да говори ты нараспашку! —

«В Керенского…»

                            — В какого?

                                                В Сашку? —

И от признания

                         такого

лицо

         расплы;лось

                             Милюкова.

От счастия

                  профессор о;жил:

— Ну, это что ж —

                              одно и то же!

При Николае

                     и при Саше

мы

      сохраним доходы наши.—

 

Быть может,

                    на брегах Невы

подобных

                дам

                       видали вы?

 

 

5

 

 

Звякая

           шпорами

                          довоенной выковки,

аксельбантами

                         увешанные до пупов,

говорили

               адъютант

                               (в «Селекте» на Лиговке)

и штабс-капитан

                           Попов.

«Господин адъютант,

                                  не возражайте,

                                                          не дам,—

скажите,

              чего еще

                             поджидаем мы?

Россию

             жиды

                       продают жидам,

и кадровое

                  офицерство

                                      уже под жидами!

Вы, конешно,

                     профессор,

                                        либерал,

но казачество,

                       пожалуйста,

                                           оставьте в покое.

Например,

                 мое положенье беря,

это…

         черт его знает, что это такое!

Сегодня с денщиком:

                                  ору ему

                                               — эй,

наваксь

             щиблетину,

                                чтоб видеть рыло в ней! —

И конешно —

                      к матушке,

                                        а он меня

                                                        к моей,

к матушке

                 к свет

                            к Елизавете Кирилловне!»

«Нет,

         я не за монархию

                                     с коронами,

                                                        с орлами,

но

    для социализма

                               нужен базис.

Сначала демократия,

                                  потом

                                            парламент.

Культура нужна.

                           А мы —

                                        Азия-с!

Я даже —

                социалист.

                                  Но не граблю,

                                                         не жгу.

Разве можно сразу?

                                Конешно, нет!

Постепенно,

                    понемногу,

                                      по вершочку,

                                                           по шажку,

сегодня,

              завтра,

                          через двадцать лет.

А эти?

           От Вильгельма кресты да ленты.

В Берлине

                 выходили

                                  с билетом перронным.

Деньги

            штаба —

                           шпионы и агенты.

В Кресты бы

                     тех,

                           кто ездит в пломбированном!»

«С этим согласен,

                             это конешно,

этой сволочи

                      мало повешено».

«Ленина,

               который

                             смуту сеет,

председателем,

                          што ли,

                                       совета министров?

Что ты?!

              Рехнулась, старушка Рассея?

Касторки прими!

                           Поправьсь!

                                             Выздоровь!

Офицерам

                  Суворова,

                                  Голенищева-Кутузова

благодаря

                 политикам ловким

быть

        под началом

                             Бронштейна бескартузого,

какого-то

               бесштанного

                                    Лёвки?!

Дудки!

           С казачеством

                                   шутки плохи; —

повыпускаем

                     их потроха…»

И все адъютант

                          — ха да хи —

Попов

          — хи да ха.—

«Будьте дважды прокляты

                                          и трижды поколейте!

Господин адъютант,

                                 позвольте ухо:

их

    …ревосходительство

                                      …ерал

                                                  Каледин,

с Дону,

            с плеточкой,

                                извольте понюхать!

Его превосходительство…

                                           Да разве он один?!

Казачество кубанское,

                                    Днепр,

                                               Дон…»

И всё стаканами —

                                дон и динь,

и шпорами —

                       динь и дон.

Капитан

              упился, как сова.

Челядь

             чайники

                           бесшумно подавала.

А в конце у Лиговки

                                другие слова

подымались

                    из подвалов.

«Я,

      товарищи,—

                           из военной бюры.

Кончили заседание —

                                    то;ка-то;ка.

Вот тебе,

               к маузеру,

                                двести бери,

а это —

             сто патронов

                                  к винтовкам.

Пока

        соглашатели

                             замазывали рты,

подходит

               казатчина

                               и самокатчина.

Приказано

                 питерцам

                                 идти на фронты,

а сюда

           направляют

                              с Гатчины.

Вам,

        которые

                     с Выборгской стороны,

вам

       заходить

                      с моста Литейного.

В сумерках,

                   тоньше

                               дискантовой струны,

не галдеть

                 и не делать

                                    заведенья питейного,

Я

   за Лашевичем

                          беру телефон,—

не задушим,

                    так нас задушат.

Или

       возьму телефон,

                                  или вон

из тела

            пролетарскую душу.

С а м

         приехал,

                       в пальтишке рваном,—

ходит,

          никем не опознан.

Сегодня,

              говорит,

                           подыматься рано.

А послезавтра —

                            поздно.

Завтра, значит.

                         Ну, не сдобровать им!

Быть

         Кере;нскому

                            биту и ободрану!

Уж мы

           подымем

                          с царёвой кровати

эту

      самую

                 Александру Федоровну».

 

 

6

 

 

Дул,

       как всегда,

                        октябрь

                                     ветрами,

как дуют

              при капитализме.

За Троицкий

                     дули

                              авто и трамы,

обычные

               рельсы

                           вызмеив.

Под мостом

                    Нева-река,

по Неве

             плывут кронштадтцы…

От винтовок говорка

скоро

         Зимнему шататься.

В бешеном автомобиле,

                                       покрышки сбивши,

тихий,

           вроде

                     упакованной трубы,

за Гатчину,

                  забившись,

                                     улепетывал бывший —

«В рог,

           в бараний!

                             Взбунтовавшиеся рабы!..»

Видят

          редких звезд глаза,

окружая

             Зимний

                          в кольца,

по Мильонной

                       из казарм

надвигаются кексгольмцы.

А в Смольном,

                        в думах

                                     о битве и войске,

Ильич

           гримированный

                                     мечет шажки,

да перед картой

                          Антонов с Подвойским

втыкают

              в места атак

                                   флажки.

Лучше

           власть

                       добром оставь,

никуда

            тебе

                    не деться!

Ото всех

               идут

                       застав

к Зимнему

                  красногвардейцы.

Отряды рабочих,

                           матросов,

                                           голи —

дошли,

            штыком домерцав,

как будто

                руки

                        сошлись на горле,

холёном

              горле

                        дворца.

Две тени встало.

                           Огромных и шатких.

Сдвинулись.

                     Лоб о лоб.

И двор

           дворцовый

                             руками решетки

стиснул

              торс

                      толп.

Качались

                две

                       огромных тени

от ветра

              и пуль скоростей, —

да пулеметы,

                      будто

                                хрустенье

ломаемых костей.

Серчают стоящие павловцы.

«В политику…

                       начали…

                                      ба;ловаться…

Куда

        против нас

                          бочкаревским дурам?!

Приказывали б

                         на штурм».

Но тени

             боролись,

                             спутав лапы,—

и лап

         никто

                  не разнимал и не рвал.

Не выдержав

                     молчания,

                                      сдавался слабый —

уходил

            от испуга,

                            от нерва;.

Первым,

              боязнью одолен,

снялся

            бабий батальон.

Ушли с батарей

                          к одиннадцати

михайловцы или константиновцы…

А Ке;ренский —

                         спрятался,

                                           попробуй

                                                           вымань его!

Задумывалась

                        казачья башка.

И

   редели

               защитники Зимнего,

как зубья

                у гребешка.

И долго

             длилось

                           это молчанье,

молчанье надежд

                             и молчанье отчаянья.

А в Зимнем,

                    в мягких мебеля;х

с бронзовыми вы;крутами,

сидят

          министры

                           в меди блях,

и пахнет

              гладко выбритыми.

На них не глядят

                            и их не слушают —

они

      у штыков в лесу.

Они

       упадут

                   переспевшей грушею,

как только

                 их

                      потрясут.

Голос — редок.

Шепотом,

                знаками.

— Керенский где-то? —

— Он?

           — За казаками.

И снова молча.

И только

              по;д вечер:

— Где Прокопович?—

— Нет Прокоповича.

А из-за Николаевского

чугунного моста;

как смерть,

                  глядит

                              неласковая

Аврорьих

               башен

                          сталь.

И вот

         высоко

                     над воротником

поднялось

                 лицо Коновалова.

Шум,

         который

                       тек родником,

теперь

           прибоем наваливал.

Кто длинный такой?..

                                  Дотянуться смог!

По каждому

                   из стекол

                                   удары палки.

Это —

           из трехдюймовок

шарахнули

                  форты Петропавловки.

А поверху

                город

                         как будто взорван:

бабахнула

                 шестидюймовка Авророва.

И вот

         еще

                не успела она

рассыпаться,

                     гулка и грозна,—

над Петропавловкой

                                 взви;лся

                                              фонарь,

восстанья

                 условный знак.

— Долой!

                На приступ!

                                   Вперед!

                                                На приступ! —

Ворва;лись.

                  На ковры!

                                 Под раззолоченный кров!

Каждой лестницы

                             каждый выступ

брали,

           перешагивая

                                через юнкеров.

Как будто

                водою

                           комнаты по;лня,

текли,

          сливались

                            над каждой потерей,

и схватки

                вспыхивали

                                    жарче полдня

за каждым диваном,

                                у каждой портьеры.

По этой

             анфиладе,

                              приветствиями о;ранной

монархам,

                 несущим

                                короны-клады,—

бархатными залами,

                                 раскатистыми коридорами

гремели,

               бились

                           сапоги и приклады.

Какой-то

              смущенный

                                 сукин сын,

а над ним

                путиловец —

                                      нежней папаши:

«Ты,

       парнишка,

                       выкладай

                                       ворованные часы —

часы

        теперича

                       наши!»

Топот рос,

                 и тех

                          тринадцать

сгреб,

          забил,

                    зашиб,

                               затыркал.

Забились

                под галстук —

                                   за что им приняться? —

Как будто

                топор

                          навис над затылком.

За двести шагов…

                              за тридцать…

                                                     за двадцать…

Вбегает

             юнкер:

                        «Драться глупо!»

Тринадцать визгов:

                               — Сдаваться!

                                                   Сдаваться! —

А в двери —

                     бушлаты,

                                     шинели,

                                                   тулупы…

И в эту

            тишину

                         раскатившийся всласть

бас,

       окрепший

                       над реями рея:

«Которые тут временные?

                                          Слазь!

Кончилось ваше время».

И один

            из ворвавшихся,

                                       пенснишки тронув,

объявил,

               как об чем-то простом

                                                   и несложном:

«Я,

     председатель реввоенкомитета

                                                        Антонов,

Временное

                  правительство

                                    объявляю низложенным».

А в Смольном

                       толпа,

                                 растопырив груди,

покрывала

                 песней

                             фе;йерверк сведений.

Впервые

              вместо:

                           — «И это будет…» —

пели:

         — «И это есть

                                 наш последний…» —

До рассвета

                    осталось

                                   не больше аршина,—

руки

        лучей

                  с востока взмо;лены.

Товарищ Подвойский

                                   сел в машину,

сказал устало:

                       «Кончено…

                                         в Смольный».

Умолк пулемет.

                         Угодил толко;в.

Умолкнул

                пуль

                        звенящий улей.

Горели,

             как звезды,

                               грани штыков,

бледнели

                звезды небес

                                      в карауле.

Дул,

       как всегда,

                        октябрь

                                     ветра;ми.

Рельсы

            по мосту вызмеив,

гонку

         свою

                  продолжали трамы

уже —

           при социализме.

 

 

7

 

 

В такие ночи,

                      в такие дни,

в часы

           такой поры

на улицах

                 разве что

                                 одни

поэты

          и воры;.

Сумрак

            на мир

                       океан катну;л.

Синь.

         Над кострами —

                                    бур.

Подводной

                  лодкой

                              пошел ко дну

взорванный

                   Петербург.

И лишь

            когда

                     от горящих вихров

шатался

              сумрак бурый,

опять вспоминалось:

                                 с боков

                                             и с верхов

непрерывная буря.

На воду

             сумрак

                         похож и так —

бездонна

               синяя прорва.

А тут

         еще

                и виденьем кита

туша

         Авророва.

Огонь

          пулеметный

                              площадь остриг.

Набережные —

                         пусты;.

И лишь

             хорохорятся

                                 костры

в сумерках

                  густых.

И здесь,

              где земля

                              от жары вязка;,

с испугу

              или со льда;,

ладони

            держа

                      у огня в языках,

греется

            солдат.

Солдату

              упал

                      огонь на глаза,

на клок

            волос

                      лег.

Я узнал,

              удивился,

                              сказал:

«Здравствуйте,

                         Александр Блок.

Лафа футуристам,

                              фрак старья

разлазится

                  каждым швом».

Блок посмотрел —

                              костры горят —

«Очень хорошо».

Кругом

            тонула

                       Россия Блока…

Незнакомки,

                    дымки севера

шли

       на дно,

                  как идут

                                обломки

и жестянки

                  консервов.

И сразу

             лицо

                     скупее менял,

мрачнее,

              чем смерть на свадьбе:

«Пишут…

                из деревни…

                                     сожгли…

                                                    у меня…

библиотеку в усадьбе».

Уставился Блок —

                              и Блокова тень

глазеет,

             на стенке привстав…

Как будто

               оба

                     ждут по воде

шагающего Христа.

Но Блоку

               Христос

                            являться не стал.

У Блока

             тоска у глаз.

Живые,

             с песней

                            вместо Христа,

люди

         из-за угла.

 

Вставайте!

                  Вставайте!

                                    Вставайте!

Работники

                 и батраки.

Зажмите,

               косарь и кователь,

винтовку

              в железо руки!

Вверх —

              флаг!

Рвань —

              встань!

Враг —

            ляг!

День —

            дрянь.

За хлебом!

                  За миром!

                                  За волей!

Бери

        у буржуев

                        завод!

Бери

        у помещика поле!

Братайся,

                дерущийся взвод!

Сгинь —

              стар.

В пух,

          в прах.

Бей —

           бар!

Трах!

        тах!

Довольно,

                довольно,

                                довольно

покорность

                 нести

                          на горбах.

Дрожи,

           капиталова дворня!

Тряситесь,

                  короны,

                              на лбах!

Жир

       ёжь

страх

         плах!

Трах!

         тах!

Tax!

       тах!

Эта песня,

                 перепетая по-своему,

доходила

                до глухих крестьян —

и вставали села,

                           содрогая воем,

по дороге

                топоры крестя.

Но-

     жи-

          чком

                  на

                      месте чик

лю-

      то-

           го

               по-

                    мещика.

Гос-

       по-

            дин

                  по-

                       мещичек,

со-

     би-

          райте

                   вещи-ка!

До-

     шло

            до поры,

вы-

     хо-

          ди,

               босы,

вос-

       три

             топоры,

подымай косы.

Чем

       хуже

               моя Нина?!

Ба-

     рыни сами.

Тащь

        в хату

                  пианино,

граммофон с часами!

Под-

       хо-

            ди-

                 те, орлы!

Будя —

            пограбили.

Встречай в колы,

провожай

                в грабли!

Дело

        Стеньки

                     с Пугачевым,

разгорайся жарчи-ка!

Все

      поместья

                     богачевы

разметем пожарчиком.

Под-

       пусть

                петуха!

Подымай вилы!

Эх,

     не

         потухай,—

пет-

      тух милый!

Черт

        ему

              теперь

                         родня!

Головы —

                 кочаном.

Пулеметов трескотня

                                  сыпется с тачанок.

«Эх, яблочко,

                      цвета яснова.

Бей

      справа

                 белаво,

слева Краснова».

 

Этот вихрь,

                   от мысли до курка,

и постройку,

                    и пожара дым

прибирала

                  партия

                             к рукам,

направляла,

                    строила в ряды.

 

 

8

 

 

Холод большой.

                           Зима здорова;.

Но блузы

               прилипли к потненьким.

Под блузой коммунисты.

                                        Грузят дрова.

На трудовом субботнике.

Мы не уйдем,

                      хотя

                              уйти

имеем

           все права.

В  н а ш и  вагоны,

                             на  н а ш е м  пути,

н а ш и

            грузим

                        дрова.

Можно

           уйти

                   часа в два,—

но  м ы —

                уйдем поздно.

Н а ш и м  товарищам

                                   н а ш и  дрова

нужны:

           товарищи мерзнут.

Работа трудна,

                        работа

                                   томит.

За нее

           никаких копеек.

Но  м ы

            работаем,

                            будто  м ы

делаем

            величайшую эпопею.

Мы будем работать,

                                 все стерпя,

чтоб жизнь,

                   колёса дней торопя,

бежала

            в железном марше

в  н а ш и х  вагонах,

                                 по  н а ш и м  степям,

в города

              промерзшие

                                  н а ш и.

 

«Дяденька,

                  что вы делаете тут,

столько

             больших дяде;й?»

— Что?

             Социализм:

                                свободный труд

свободно

               собравшихся людей.

 

 

9

 

 

Перед нашею

                 республикой

                                стоят богатые.

                                                Но как постичь ее?

И вопросам

                   разнедоуменным

                                               нет числа:

что это

           за нация такая

                                   «социалистичья»,

и что это за

                   «соци-

                              алистическое отечество»?

«Мы

        восторги ваши

                                понять бессильны.

Чем восторгаются?

                               Про что поют?

Какие такие

                   фрукты-апельсины

растут

           в большевицком вашем

                                                  раю?

Что вы знали,

                      кроме хлеба и воды,—

с трудом

               перебиваясь

                                    со дня на день?

Т а к о г о  отечества

                                  т а к о й  дым

разве уж

              н а с т о л ь к о  приятен?

За что вы

               идете,

                         если велят —

                                                «воюй»?

Можно

           быть

                   разорванным бо;мбищей,

можно

          умереть

                       за землю за  с в о ю,

но как

          умирать

                        за общую?

Приятно

              русскому

                             с русским обняться —

но у вас

             и имя

                       «Р о с с и я»

                                            утеряно.

Что это за

                 отечество

                                 у забывших об нации?

Какая нация у вас?

                               Коминтерина?

Жена,

          да квартира,

                              да счет текущий —

вот это —

                отечество,

                                 райские кущи.

Ради бы

              вот

                    такого отечества

мы понимали б

                         и смерть

                                        и молодечество».

 

Слушайте,

                 национальный трутень,—

день наш

               тем и хорош, что труден.

Эта песня

                песней будет

наших бед,

                  побед,

                             буден.

 

 

10

 

 

Политика —

                    проста.

                                Как воды глоток.

Понимают

                 ощерившие

                                    сытую пасть,

что если

              в Россиях

                               увязнет коготок,

всей

        буржуазной птичке —

                                           пропасть.

Из «сюртэ; женера;ль»,

                                из «инте;ллидженс се;рвис»

«дефензивы»

                      и «сигуранцы»

выходит

              разная

                         сволочь и стерва,

шьет

         шинели

                      цвета серого,

бомбы

           кладет

                      в ранцы.

Набились в трюмы,

                               палубы обсели

на деньги

                вербовочного а;гентства.

В Новороссийск

                          плывут из Марселя,

из Дувра

               плывут к Архангельску.

С песней,

               с виски,

сыты по-свински.

Килями

             вскопаны

воды холодные.

Смотрят

              перископами

лодки подводные.

Плывут крейсера,

снаряды соря.

И

   миноносцы

с минами носятся.

А

    поверх

                всех

с пушками

                  чудовищной длинноты

сверх-

           дредноуты.

Разными

               газами

                           воняя гадко,

тучи

        пропеллерами выдрав,

с авиаматки

                    на авиаматку

пе-

    ре-

         пархивают «гидро».

Послал

            капитал

                         капитанов ученых.

Горло

          нащупали

                          и стискивают.

Ткнешься

                в Белое,

                             ткнешься

                                            в Черное,

в Каспийское,

                      в Балтийское,—

куда

        корабль

                     ни тычется,

конец

         катаниям.

Стоит

          морей владычица,

бульдожья

                 Британия.

Со всех концов

блокады кольцо

и пушки

             смотрят в лицо.

— Красным не нравится?!

                                          Им

                                                голодно?

Рыбкой

            наедитесь,

                              пойдя

                                        на дно.—

А кому

           на суше

                        грабить охота,

те

    с кораблей

                      сходили пехотой.

— На море потопим,

на суше

             потопаем.—

Чужими

              руками

                          жар гребя,

дым

       отечества

                       пускают

                                    пострелины —

выставляют

                    впереди

                                  одураченных ребят,

баронов

             и князей недорасстрелянных.

 

Могилы копайте,

гроба копите —

Юденича

               рати

прут

       на Питер.

В обозах

              е;ды вку;снятся,

консервы —

                   пуд.

Танков

           гусеницы

на Питер

              прут.

От севера

                идет

                        адмирал Колчак,

сибирский

                 хлеб

                         сапогом толча.

Рабочим на расстрел,

                                   поповнам на утехи,

с ним

         идут

                 голубые чехи.

Траншеи,

               машинами выбранные,

саперами

                Крым

                         перекопан,—

Врангель

               крупнокалиберными

орудует

             с Перекопа.

Любят

           полковников

                               сантиментальные леди.

Полковники

                   любят

                              поговорить на обеде.

— Я

       иду, мол

                      (прихлебывает виски),

а на меня

                десяток

                             чудовищ

                                            большевицких.

Раз — одного,

                       другого —

                                        ррраз,—

кстати,

           как дэнди,

                           и девушку спас.—

Леди,

         спросите

                        у мерина сивого —

он

    как Мурманск

                          разизнасиловал.

Спросите,

                как —

Двина-река,

кровью

           крашенная,

трупы

          вы;тая,

с кладью

              страшною

шла

       в Ледовитый.

Как храбрецы

                      расстреливали кучей

коммуниста

                   одного,

                               да и тот скручен.

Как офицера;

                     его

                          величества

бежали

            от выстрелов,

                                   берег вычистя.

Как над серыми

                          хатами

                                      огненные перья

и руки

           холёные

                         туго

                                у горл.

Но…

        «итс э лонг уэй

                                 ту Типерери,

итс э лонг уэй

                       ту го!»

На первую

                 республику

                                    рабочих и крестьян,

сверкая

             выстрелами,

                                  штыками блестя,

гнали

         армии,

                    флоты катили

богатые мира,

                       и эти

                                и те…

Будьте вы прокляты,

                           прогнившие

                                   королевства и демократии,

со своими

                подмоченными

                                    «фратэрнитэ;» и «эгалитэ;»!

Свинцовый

                   льется

                               на нас

                                         кипяток.

Одни мы —

                   и спрятаться негде.

«Янки

          дудль

                    кип ит об,

Янки дудль дэнди».

Посреди

              винтовок

                             и орудий голосища

Москва —

                островком,

                                 и мы на островке.

Мы —

          голодные,

                          мы —

                                    нищие,

с Лениным в башке

                                и с наганом в руке.

 

 

11

 

 

Несется

             жизнь,

                       овеевая,

проста,

            суха.

Живу

         в домах Стахеева я,

теперь

           Веэсэнха.

Свезли,

             винтовкой звякая,

богатых

             и кассы.

Теперь здесь

                     всякие

и люди

            и классы.

Зимой

          в печурку-пчелку

суют

        тома Шекспирьи.

Зубами

             щелкают,—

картошка —

                   пир им.

А летом

             слушают асфальт

с копейками

                   в окне:

— Трансваль,

                      Трансваль,

                                       страна моя,

ты вся

           горишь

                       в огне! —

Я в этом

              каменном

                              котле

варюсь,

             и эта жизнь —

и бег, и бой,

                    и сон,

                              и тлен —

в домовьи

                 этажи

отражена

               от пят

                         до лба,

грозою

           омываемая,

как отражается

                        толпа

идущими

               трамваями.

В пальбу

               присев

                          на корточки,

в покой

            глазами к форточке,

чтоб было

                 видней,

я

   в комнатенке-лодочке

проплыл

              три тыщи дней.

 

 

12

 

 

Ходят

          спекулянты

                             вокруг Главтопа.

Обнимут,

               зацелуют,

                                убьют за руп.

Секретарши

                   ответственные

                                          валенками топают

За хлебными

                     карточками

                                       стоят лесорубы.

Много

          дела,

мало

        горя им,

фунт

        — целый! —

первой категории.

Рубят,

          липовый

чай

      выкушав.

— Мы

          не Филипповы,

мы —

         привыкши.

Будет

          обед,

                   будет

                             ужин,—

белых бы

                вон

                      отбить от ворот.

Есть захотелось,

                           пояс —

                                       потуже,

в руки винтовку

                          и

                             на фронт.—

А

    мимо —

незаменимый.

Стуча

          сапогом,

идет за пайком —

правление

                 выдало

урюк

         и повидло.

Богатые —

                  ловче,

едят

        у Зунделовича.

Ни щей,

             ни каш —

бифштекс

                с бульоном,

хлеб

        ваш,

полтора миллиона.

Ученому

              хуже:

фосфор

             нужен,

масло

          на блюдце.

Но,

     как на;зло,

есть революция,

а нету

          масла.

Они

       научные.

Напишут,

                вылечат.

Мандат, собственноручный,

Анатоль Васильича.

Где

      хлеб

              да мяса;,

придут

           на час к вам.

Читает

            комиссар

мандат Луначарского:

«Так…

          сахар…

                      так…

                              жирок вам.

Дров…

           березовых…

                               посуше поленья…

и шубу

            широкого

потребленья.

Я вас,

          товарищ,

                         спрашиваю в упор.

Хотите —

                берите

                            головной убор.

Приходит

                каждый

с разной блажью.

Берите

           пока што

ногу

       лошажью!»

 

Мех

       на глаза,

как баба-яга,

идут

        назад

на трех ногах.

 

 

13

 

 

Двенадцать

                   квадратных аршин жилья.

Четверо

             в помещении —

Лиля,

         Ося,

                я

и собака

              Щеник.

Шапчонку

                взял

                        оборванную

и вытащил салазки.

— Куда идешь? —

                              В уборную

иду.

       На Ярославский.

Как парус,

                шуба

                         на весу,

воняет

           козлом она.

В санях

             полено везу,

забрал

           забор разломанный.

Полено —

                тушею,

тверже камня.

Как будто

                вспухшее

колено

           великанье.

Вхожу

           с бревном в обнимку.

Запотел,

              вымок.

Важно

          и чинно

строгаю перочинным.

Нож —

           ржа.

Режу.

         Радуюсь.

В голове

              жар

подымает градус.

Зацветают луга,

май

       поет

               в уши —

это

      тянется угар

из-под черных вьюшек.

Четверо сосулек

свернулись,

                    уснули.

Приходят

                люди,

ходят,

          будят.

Добудились еле —

с углей

            угорели.

В окно —

               сугроб.

                           Глядит горбат.

Не вымерзли покамест?

Морозы

            в ночь

                       идут, скрипят

снегами-сапогами.

Небосвод,

                 наклонившийся

                                          на комнату мою,

морем

          заката

                    облит.

По розовой

                  глади

                            моря,

                                     на юг —

тучи-корабли.

За гладь,

               за розовую,

бросать якоря,

туда,

        где березовые

дрова

          горят.

Я

   много

             в теплых странах плутал.

Но только

                в этой зиме

понятной

               стала

                         мне

                               теплота

любовей,

               дружб,

                          и семей.

Лишь лежа

                  в такую вот гололедь,

зубами

            вместе

                        проляскав —

поймешь:

                нельзя

                           на людей жалеть

ни одеяло,

                 ни ласку.

Землю,

            где воздух,

                              как сладкий морс,

бросишь

              и мчишь, колеся,—

но землю,

                с которою

                                вместе мерз,

вовек

         разлюбить нельзя.

 

 

14

 

 

Скрыла

             та зима,

                          худа и строга,

всех,

        кто на;век

                       ушел ко сну.

Где уж тут словам!

                               И в этих

                                             строках

боли

         волжской

                         я не коснусь.

Я

   дни беру

                  из ряда дней,

что с тыщей

                    дней

                            в родне.

Из серой

               полосы

                            деньки,

их гнали

              годы-

                       водники —

не очень

              сытенькие,

не очень

              голодненькие.

Если

         я

            чего написал,

если

        чего

               сказал —

тому виной

                   глаза-небеса,

любимой

               моей

                        глаза.

Круглые

             да карие,

горячие

             до гари.

Телефон

              взбесился шалый,

в ухо

        грохнул обухом:

карие

         глазища

                       сжала

голода

           опухоль.

Врач наболтал —

чтоб глаза

                 глазели,

нужна

          теплота,

нужна

          зелень.

Не домой,

                не на суп,

а к любимой

                    в гости,

две

      морковинки

                         несу

за зеленый хвостик.

Я

   много дарил

                       конфект да букетов,

но больше

                 всех

                         дорогих даров

я помню

              морковь драгоценную эту

и пол —

          полена

                      березовых дров.

Мокрые,

             тощие

под мышкой

                    дровинки,

чуть

       потолще

средней бровинки.

Вспухли щеки.

Глазки —

                щелки.

Зелень

            и ласки

вы;ходили глазки.

Больше

             блюдца,

смотрят

              революцию.

Мне

       легше, чем всем,—

я

   Маяковский.

Сижу

         и ем

кусок

         конский.

Скрип —

              дверь,

                        плача.

Сестра

            младшая.

— Здравствуй, Володя! —

— Здравствуй, Оля!

— Завтра новогодие —

нет ли

           соли? —

Делю,

          в ладонях вешаю

щепотку

             отсыревшую.

Одолевая

                снег

                        и страх,

скользит сестра,

                           идет сестра,

бредет

            трехверстной Преснею

солить

           картошку пресную.

Рядом

           мороз

шел

       и рос.

Затевал

             щекотку —

отдай

          щепотку.

Пришла,

              а соль

                         не ва;лится —

примерзла

                 к пальцам.

За стенкой

                 шарк:

«Иди,

         жена,

продай

            пиджак,

купи

        пшена».

Окно,—

            с него

идут

        снега,

мягка

         снегов

тиха

        нога.

Бела,

         гола

столиц

            скала.

Прилип

            к скале

лесов

         скелет.

И вот

         из-за леса

                          небу в шаль

вползает

              солнца

                         вша.

Декабрьский

                    рассвет,

                                  изможденный

                                                         и поздний,

встает

           над Москвой

                                горячкой тифозной.

Ушли

          тучи

к странам

                тучным.

За тучей

              берегом

лежит

          Америка.

Лежала,

             лакала

кофе,

         какао.

В лицо вам,

                   толще

                             свиных причуд,

круглей

            ресторанных блюд,

из нищей

               нашей

                          земли

                                    кричу:

Я

   землю

              эту

                    люблю.

Можно

           забыть,

                       где и когда

пузы растил

                    и зобы,

но землю,

                с которой

                                вдвоем голодал,—

нельзя

           никогда

                        забыть!

 

 

15

 

 

Под ухом

                самым

                            лестница

ступенек на двести,—

несут

          минуты-вестницы

по лестнице

                    вести.

Дни пришли

                    и топали:

— Дожили,

                  вот вам,—

нету

        топлив

брюхам

             заводовым.

Дымом

            небесный

                            лак помутив,

до самой трубы,

                           до носа

локомотив

стоит

          в заносах.

Положив

              на валенки

                                цветные заплаты,

из ворот,

               из железного зёва,

снова

          шли,

                  ухватясь за лопаты,

все,

       кто мобилизован.

Вышли

            за; лес,

вместе

            взя;лись.

Я ли,

         вы ли,

откопали,

               вырыли.

И снова

             поезд

                       ка;тит

за снежную

                  скатерть.

Слабеет

              тело

без ед

           и питья,

носилки сделали,

руки сплетя.

Теперь

           запевай,

                        и домой можно —

да на руки

                 положено

пять обмороженных.

Сегодня,

              на лестнице,

                                  грязной и тусклой,

копались

               обывательские

                                       слухи-свиньи.

Деникин

              подходит

                              к са;мой,

                                            к тульской,

к пороховой

                    сердцевине.

Обулись обыватели,

                                 по пыли печатают

шепотоголосые

                         кухарочьи хоры;.

— Будет…

                 крупичатая!..

                                      пуды непочатые…

ручьи — чаи;,

                     сухари,

                                 сахары;.

Бли-и-и-зко беленькие,

береги ке;ренки! —

Но город

              проснулся,

                               в плакаты кадрованный, —

это

      партия звала:

                            «Пролетарий, на коня!»

И красные

                 скачут

                            на юг

                                     эскадроны —

Мамонтова

                  нагонять.

Сегодня

              день

                      вбежал второпях,

криком

           тишь

                    порвав,

простреленным

                         легким

                                     часто хрипя,

упал

        и кончался,

                          кровав.

Кровь

          по ступенькам

                                 стекала на; пол,

стыла

          с пылью пополам

и снова

             на пол

                        каплями

                                      капала

из-под пули

                   Каплан.

Четверолапые

                       зашагали,

визг

       шел

              шакалий.

Салоп

          говорит

                       чуйке,

чуйка

         салопу:

— Заёрзали

                    длинноносые щуки!

Скоро

          всех

                  слопают! —

А потом

             топырили

                             глаза-таре;лины

в длинную

                 фамилий

                                и званий тропу.

Ветер

          сдирает

                       списки расстрелянных,

рвет,

        закручивает

                            и пускает в трубу.

Лапа

        класса

                   лежит на хищнике —

Лубянская

                 лапа

                         Че-ка.

— Замрите, враги!

                              Отойдите, лишненькие!

Обыватели!

                   Смирно!

                                У очага! —

Миллионный

                     класс

                              вставал за Ильича

против

           белого

                      чудовища клыкастого,

и вливалось

                    в Ленина,

                                    леча,

этой воли

                лучшее лекарство.

Хоронились

                   обыватели

                                    за кухни,

                                                  за пеленки.

— Нас не трогайте —

                                   мы

                                         цыпленки.

Мы только мошки,

мы ждем кормежки.

Закройте,

               время,

                          вашу пасть!

Мы обыватели —

нас обувайте вы,

и мы

        уже

              за вашу власть.—

А утром

             небо —

                         веча зво;нница!

Вчерашний

                   день

                           виня во лжи,

расколоколивали

                           птицы и солнце:

жив,

       жив,

              жив,

                     жив!

И снова

             дни

                    чередой заводно;й

сбегались

                 и просили.

— Идем

             за нами —

                              «еще

                                      одно

усилье».

От боя к труду —

                            от труда

                                          до атак,—

в голоде,

               в холоде

                              и наготе

держали

              взятое,

                          да так,

что кровь

               выступала из-под ногтей.

Я видел

              места,

                         где инжир с айвой

росли

          без труда

                          у рта моего,—

к таким

            относишься

                                и;наче.

Но землю,

                 которую

                              завоевал

и полуживую

                     вынянчил,

где с пулей встань,

                               с винтовкой ложись,

где каплей

                  льешься с массами,—

с такою

             землею

                          пойдешь

                                         на жизнь,

на труд,

             на праздник

                                 и на; смерть!

 

 

16

 

 

Мне

       рассказывал

                            тихий еврей,

Павел Ильич Лавут:

«Только что

                   вышел я

                                 из дверей,

вижу —

             они плывут…»

Бегут

          по Севастополю

к дымящим пароходам.

За де;нь

             подметок стопали,

как за; год похода.

На рейде

               транспорты

                                  и транспорточки,

драки,

          крики,

                    ругня,

                              мотня,—

бегут

         добровольцы,

                                задрав порточки,—

чистая публика

                         и солдатня.

У кого —

              канарейка,

                               у кого —

                                             роялина,

кто со шкафом,

                         кто

                               с утюгом.

Кадеты —

                на что уж

                                люди лояльные —

толкались локтями,

                                крыли матюгом.

Забыли приличия,

                              бросили моду,

кто —

          без юбки,

                          а кто —

                                       без носков.

Бьет

        мужчина

                       даму

                                в морду,

солдат

            полковника

                              сбивает с мостков.

Наши наседали,

                          крыли по трапам,

кашей

          грузился

                         последний эшелон.

Хлопнув

              дверью,

                           сухой, как рапорт,

из штаба

               опустевшего

                                    вышел он.

Глядя

          на; ноги,

шагом

           резким

шел

       Врангель

в черной черкеске.

Город бросили.

На молу —

                  голо.

Лодка

          шестивёсельная

стоит

          у мола.

И над белым тленом,

как от пули падающий,

на оба

           колена

упал главнокомандующий.

Трижды

             землю

                        поцеловавши,

трижды

             город

                       перекрестил.

Под пули

               в лодку прыгнул…

                                            — Ваше

превосходительство,

                                  грести? —

                                                   — Грести! —

Убрали весло.

Мотор

          заторкал.

Пошла

           весело;

к «Алмазу»

                  моторка.

Пулей

          пролетела

                           штандартная яхта.

А в транспортах-галошинах

                                             далеко,

                                                         сзади,

тащились

                оторванные

                                   от станка и пахот,

узлов

          полтораста

                            накручивая за; день.

От родины

                  в лапы турецкой полиции,

к туркам в дыру,

                          в Дарданеллы узкие,

плыли

          завтрашние галлиполийцы,

плыли

           вчерашние русские.

Впе-

       реди

               година на године.

Каждого

             трясись,

                           который в каске.

Будешь

             доить

                       коров в Аргентине,

будешь

             мереть

                         по ямам африканским.

Чужие

           волны

                      качали транспорты,

флаги

           с полумесяцем

                                    бросались в очи,

и с транспортов

                          за яхтой

                                        гналось —

                                                         «Аспиды,

сперли казну

                     и удрали, сволочи».

Уже

      экипажам оберегаться

пули

        шальной

                      надо.

Два

      миноносца-американца

стояли

            на рейде

                           рядом.

Адмирал

               трубой обвел

стреляющих

                     гор

                           край:

— Ол

райт.—

И ушли

            в хвосте отступающих свор,—

орудия на город,

                           курс на Босфор.

В духовках солнца

                              горы;

                                      жарко;е.

Воздух

            цветы рассиропили.

Наши

         с песней

                       идут от Джанкоя,

сыпятся

             с Симферополя.

Перебивая

                 пуль разговор,

знаменами

                  бой

                        овевая,

с красными

                  вместе

                              спускается с гор

песня

          боевая.

Не гнулась,

                   когда

                            пулеметом крошило,

вставала,

               бесстрашная,

                                     в дожде-свинце:

«И с нами

                Ворошилов,

первый красный офицер».

Слушают

                пушки,

                           морские ведьмы,

у-

   ле-

        петывая

                     во винты во все,

как сыпется

                   с гор

                           — «готовы умереть мы

за Эс Эс Эс Эр!» —

Начштаба

                морщит лоб.

Пальцы

             корявой руки

буквы

          непослушные гнут:

«Врангель

                 оп-

                 раки-

                 нут

в море.

            Пленных нет».

Покамест —

                    точка

и телеграмме

                      и войне.

Вспомнили —

                       недопахано,

                                           недожато у кого,

у кого

          доменные

                          топки да зо;ри.

И пошли,

               отирая пот рукавом,

расставив

                 на вышках

                                  дозоры.

 

 

17

 

 

Хвалить

              не заставят

                                 ни долг,

                                              ни стих

всего,

          что делаем мы.

Я

   пол-отечества мог бы

                                       снести,

а пол —

             отстроить, умыв.

Я с теми,

               кто вышел

                                строить

                                             и месть

в сплошной

                   лихорадке

                                    буден.

Отечество

                 славлю,

                               которое есть,

но трижды —

                      которое будет.

Я

   планов наших

                          люблю громадьё,

размаха

              шаги саженьи.

Я радуюсь

                  маршу,

                              которым идем

в работу

               и в сраженья.

Я вижу —

                где сор сегодня гниет,

где только земля простая —

на сажень вижу,

                          из-под нее

коммуны

               дома

                        прорастают.

И меркнет

                 доверье

                               к природным дарам

с унылым

                пудом сенца;,

и поворачиваются

                              к тракторам

крестьян

               заскорузлые сердца.

И планы,

               что раньше

                                  на станциях лбов

задерживал

                    нищенства тормоз,

сегодня

             встают

                         из дня голубого,

железом

              и камнем формясь.

И я,

      как весну человечества,

рожденную

                  в трудах и в бою,

пою

      мое отечество,

                              республику мою!

 

 

18

 

 

На девять

                 сюда

                          октябрей и маёв,

под красными

                       флагами

                                      праздничных шествий,

носил

          с миллионами

                                  сердце мое,

уверен

            и весел,

                          горд

                                  и торжествен.

Сюда

         под траур

                         и плеск чернофлажий,

пока

        убитого

                     кровь горяча,

бежал,

           от тревоги,

                             на выстрелы вражьи,

молчать

              и мрачнеть,

                                 кричать

                                              и рычать.

Я

   здесь

             бывал

                        в барабанах стучащих

и в мертвом

                    холоде

                                слез и льдин,

а чаще еще —

                       просто

                                  один.

Солдаты башен

                          стражей стоят,

подняв

           свои

                   островерхие шлемы,

и, злобу

              в башках куполов

                                           тая,

притворствуют

                         церкви,

                                     монашьи шельмы.

Ночь —

             и на головы нам

луна.

Она

       идет

               оттуда откуда-то…

оттуда,

            где

                  Совнарком и ЦИК,

Кремля

            кусок

                     от ночи откутав,

переползает

                    через зубцы.

Вползает

               на гладкий

                                 валун,

на секунду

                  склоняет

                                 голову,

и вновь

             голова-лунь

уносится

               с камня

                            голого.

Место лобное —

для голов

                 ужасно неудобное.

И лунным

                пламенем

                                озарена мне

площадь

              в сияньи,

                             в яви,

                                       в денной…

Стена —

              и женщина со знаменем

склонилась

                   над теми,

                                   кто лег под стеной.

Облил

           булыжники

                             лунный никель,

штыки

           от луны

                        и тверже

                                      и злей,

и,

   как нагроможденные книги,—

его

     мавзолей.

Но в эту

              дверь

                        никакая тоска

не втянет

                меня,

                         черна и вязка;,—

души;

         не смущу

                         мертвизной,—

он бьется,

                как бился

                                в сердцах

                                                и висках,

живой

          человечьей весной.

Но могилы

                  не пускают,—

                                         и меня

останавливают имена.

Читаю угрюмо:

                         «товарищ Красин».

И вижу —

                Париж

                           и из окон До;рио…

И Красин

               едет,

                       сед и прекрасен,

сквозь радость рабочих,

                                       шумящую морево.

Вот с этим

                  виделся,

                                чуть не за час.

Смеялся.

               Снимался около…

И падает

               Войков,

                           кровью сочась,—

и кровью

               газета

                          намокла.

За ним

            предо мной

                               на мгновенье короткое

такой,

          с каким

                       портретами сжи;лись,—

в шинели измятой,

                               с острой бородкой,

прошел

             человек,

                           железен и жилист.

Юноше,

             обдумывающему

                                          житье,

решающему —

                         сделать бы жизнь с кого,

скажу,

          не задумываясь —

                                         «Делай ее

с товарища

                   Дзержинского».

Кто костьми,

                    кто пеплом

                                      стенам под стопу

улеглись…

                  А то

                          и пепла нет.

От трудов,

                 от каторг

                                и от пуль,

и никто

            почти —

                          от долгих лет.

И чудится мне,

                        что на красном погосте

товарищей

                  мучит

                             тревоги отрава.

По пеплам идет,

                          сочится по кости,

выходит

              на свет

                          по цветам

                                           и по травам.

И травы

             с цветами

                              шуршат в беспокойстве.

— Скажите —

                      вы здесь?

                                       Скажите —

                                                         не сдали?

Идут ли вперед?

                           Не стоят ли? —

                                                     Скажите.

Достроит

                коммуну

                              из света и стали

республики

                   вашей

                              сегодняшний житель? —

Тише, товарищи, спите…

Ваша

         подросток-страна

с каждой

               весной

                           ослепительней,

крепнет,

             сильна и стройна.

И снова

             шорох

                        в пепельной вазе,

лепечут

             венки

                       языками лент:

— А в ихних

                     черных

                                 Европах и Азиях

боязнь,

            дремота и цепи? —

                                           Нет!

В мире

            насилья и денег,

тюрем

           и петель витья —

ваши

         великие тени

ходят,

          будя

                  и ведя.

— А вас

              не тянет

                            всевластная тина?

Чиновность

                   в мозгах

                                 паутину

                                              не сви;ла?

Скажите —

                  цела?

                            Скажите —

                                              едина?

Готова ли

                к бою

                         партийная сила? —

Спите,

           товарищи, тише…

Кто

      ваш покой отберет?

Встанем,

              штыки ощетинивши,

с первым

               приказом:

                               «Вперед!»

 

 

19

 

 

Я

   земной шар

чуть не весь

                    обошел,—

и жизнь

             хороша,

и жить

           хорошо.

А в нашей буче,

                          боевой, кипучей, —

и того лучше.

Вьется

            улица-змея.

Дома

         вдоль змеи.

Улица —

               моя.

Дома —

             мои.

Окна

        разинув,

стоят

         магазины.

В окнах

            продукты:

вина,

        фрукты.

От мух

            кисея.

Сыры

          не засижены.

Лампы

            сияют.

«Цены

           снижены».

Стала

          оперяться

моя

       кооперация.

Бьем

         грошом.

Очень хорошо.

Грудью

             у витринных

                                  книжных груд.

Моя

       фамилия

                       в поэтической рубрике.

Радуюсь я —

                     это

                           мой труд

вливается

                 в труд

                            моей республики.

Пыль

         взбили

                     шиной губатой —

в моем

            автомобиле

мои

       депутаты.

В красное здание

                            на заседание.

Сидите,

             не совейте

в моем

           Моссовете.

Розовые лица.

Рево;львер

                 желт.

Моя

       милиция

меня

        бережет.

Жезлом

             правит,

чтоб вправо

                   шел.

Пойду

           направо.

Очень хорошо.

Надо мною

                  небо.

Синий

           шелк!

Никогда

             не было

так

      хорошо!

Тучи-

         кочки

переплыли летчики.

Это

      летчики мои.

Встал,

          словно дерево, я.

Всыпят,

             как пойдут в бои,

по число

              по первое.

В газету

              глаза:

молодцы — ве;нцы!

Буржуя;м

              под зад

наддают

              коленцем.

Суд

       жгут.

Зер

      гут.

Идет

        пожар

сквозь бумажный шорох.

Прокуроры

                  дрожат.

Как хорошо!

Пестрит

              передовица

угроз паршой.

Чтоб им подавиться.

Грозят?

             Хорошо.

Полки

          идут

у меня на виду.

Барабану

                в бока

бьют

         войска.

Нога

        крепка,

голова

           высока.

Пушки

           ввозятся, —

идут

        краснозвездцы.

Приспособил

                     к маршу

такт ноги:

вра-

       ги

           ва-

                ши —

мо-

     и

        вра-

               ги.

Лезут?

            Хорошо.

Сотрем

            в порошок.

Дымовой

               дых

                      тяг.

Воздуха; береги.

Пых-дых,

               пых-

                      тят

мои фабрики.

Пыши,

           машина,

                         шибче-ка,

вовек чтоб

                 не смолкла,—

побольше

                ситчика

моим

         комсомолкам.

Ветер

          подул

в соседнем саду.

В ду-

        хах

              про-

                     шел.

Как хо-

           рошо!

За городом —

                      поле.

В полях —

                  деревеньки.

В деревнях —

                       крестьяне.

Бороды

             веники.

Сидят

          папаши.

Каждый

             хитр.

Землю попашет

попишет

              стихи.

Что ни хутор,

от ранних утр

работа люба;.

Сеют,

          пекут

мне

       хлеба;.

Доят,

         пашут,

ловят рыбицу.

Республика наша

строится,

                дыбится.

Другим

            странам

                          по; сто.

История —

                  пастью гроба.

А моя

          страна —

                          подросток, —

твори,

          выдумывай,

                              пробуй!

Радость прет.

                      Не для вас

                                 уделить ли нам?!

Жизнь прекрасна

                            и

                               удивительна.

Лет до ста;

                 расти

нам

       без старости.

Год от года

                   расти

нашей бодрости.

Славьте,

              молот

                         и стих,

землю молодости.

 

[1927]

произведение относится к этим разделам литературы в нашей библиотеке:
Оцените творчество автора:
( Пока оценок нет )
Поделитесь текстом с друзьями:
Lit-Ra.su
Напишите свой комментарий: