Вольные мысли (1907) Александр Блок

Краткий анализ стихотворения «Вольные мысли»

Суть произведения: Лирический цикл, состоящий из четырех частей, описывает наблюдения героя за жизнью пригородов Петербурга (ипподром, озеро, море, дюны). Через натуралистические зарисовки гибели жокея, мещанского отдыха и дикой страсти автор раскрывает конфликт между естественной свободой природы и фальшью цивилизации.

Главная мысль: Смерть и страсть — естественные, «вольные» проявления бытия, которые следует принимать со спокойной мудростью, в отличие от искусственной и пошлой жизни городского общества.

Паспорт произведения

Автор:

Александр Александрович Блок (1880–1921)

Год написания:

1907 (Период перехода от мистики к реалистическому символизму)

Литературное направление:

Символизм (с ярко выраженными чертами натурализма и импрессионизма). Произведение относится к периоду «антитезы» в творчестве Блока.

Жанр:

Философская лирика

Размер и метр:

Белый пятистопный ямб. Отказ от рифмы (белый стих) здесь принципиален: он имитирует разговорную речь и прозаическое повествование, подчеркивая «вольность» мыслей и разрыв с музыкальной стихией раннего символизма.

Тема:

Жизнь и смерть, природа против цивилизации, мещанство

Текст стихотворения

(Посв. Г. Чулкову)

О смерти
Всё чаще я по городу брожу.
Всё чаще вижу смерть — и улыбаюсь
Улыбкой рассудительной. Ну, что же?
Так я хочу. Так свойственно мне знать,
Что и ко мне придет она в свой час.
Я проходил вдоль скачек по шоссе.
День золотой дремал на грудах щебня,
А за глухим забором — ипподром
Под солнцем зеленел. Там стебли злаков
И одуванчики, раздутые весной,
В ласкающих лучах дремали. А вдали
Трибуна придавила плоской крышей
Толпу зевак и модниц. Маленькие флаги
Пестрели там и здесь. А на заборе
Прохожие сидели и глазели.
Я шел и слышал быстрый гон коней
По грунту легкому. И быстрый топот
Копыт. Потом — внезапный крик:
«Упал! Упал!» — кричали на заборе,
И я, вскочив на маленький пенёк,
Увидел всё зараз: вдали летели
Жокеи в пестром — к тонкому столбу.
Чуть-чуть отстав от них, скакала лошадь
Без седока, взметая стремена.
А за листвой кудрявеньких березок,
Так близко от меня — лежал жокей,
Весь в желтом, в зеленях весенних злаков,
Упавший навзничь, обратив лицо
В глубокое ласкающее небо.
Как будто век лежал, раскинув руки
И ногу подогнув. Так хорошо лежал.
К нему уже бежали люди. Издали,
Поблескивая медленными спицами, ландо
Катилось мягко. Люди подбежали
И подняли его…
И вот повисла
Беспомощная желтая нога
В обтянутой рейтузе. Завалилась
Им на плечи куда-то голова…
Ландо подъехало. К его подушкам
Так бережно и нежно приложили
Цыплячью желтизну жокея. Человек
Вскочил неловко на подножку, замер,
Поддерживая голову и ногу,
И важный кучер повернул назад.
И так же медленно вертелись спицы,
Поблескивали козла, оси, крылья…
Так хорошо и вольно умереть.
Всю жизнь скакал — с одной упорной мыслью,
Чтоб первым доскакать. И на скаку
Запнулась запыхавшаяся лошадь,
Уж силой ног не удержать седла,
И утлые взмахнулись стремена,
И полетел, отброшенный толчком…
Ударился затылком о родную,
Весеннюю, приветливую землю,
И в этот миг — в мозгу прошли все мысли,
Единственные нужные. Прошли —
И умерли. И умерли глаза.
И труп мечтательно глядит наверх.
Так хорошо и вольно.
Однажды брел по набережной я.
Рабочие возили с барок в тачках
Дрова, кирпич и уголь. И река
Была еще синей от белой пены.
В отстегнутые вороты рубах
Глядели загорелые тела,
И светлые глаза привольной Руси
Блестели строго с почерневших лиц.
И тут же дети голыми ногами
Месили груды желтого песку,
Таскали — то кирпичик, то полено,
То бревнышко. И прятались. А там
Уже сверкали грязные их пятки,
И матери — с отвислыми грудями
Под грязным платьем — ждали их, ругались
И, надавав затрещин, отбирали
Дрова, кирпичики, бревёшки. И тащили,
Согнувшись под тяжелой ношей, вдаль.
И снова, воротясь гурьбой веселой,
Ребятки начинали воровать:
Тот бревнышко, другой — кирпичик…
И вдруг раздался всплеск воды и крик:
«Упал! Упал!» — опять кричали с барки.
Рабочий, ручку тачки отпустив,
Показывал рукой куда-то в воду,
И пестрая толпа рубах неслась
Туда, где на траве, в камнях булыжных,
На самом берегу — лежала сотка.
Один тащил багор.
А между свай,
Забитых возле набережной в воду,
Легко покачивался человек
В рубахе и в разорванных портках.
Один схватил его. Другой помог,
И длинное растянутое тело,
С которого ручьем лилась вода,
Втащили на берег и положили.
Городовой, гремя о камни шашкой,
Зачем-то щеку приложил к груди
Намокшей, и прилежно слушал,
Должно быть, сердце. Собрался народ,
И каждый вновь пришедший задавал
Одни и те же глупые вопросы:
Когда упал, да сколько пролежал
В воде, да сколько выпил?
Потом все стали тихо отходить,
И я пошел своим путем, и слушал,
Как истовый, но выпивший рабочий
Авторитетно говорил другим,
Что губит каждый день людей вино.
Пойду еще бродить. Покуда солнце,
Покуда жар, покуда голова
Тупа, и мысли вялы…
Сердце!
Ты будь вожатаем моим. И смерть
С улыбкой наблюдай. Само устанешь,
Не вынесешь такой веселой жизни,
Какую я веду. Такой любви
И ненависти люди не выносят,
Какую я в себе ношу.
Хочу,
Всегда хочу смотреть в глаза людские,
И пить вино, и женщин целовать,
И яростью желаний полнить вечер,
Когда жара мешает днем мечтать
И песни петь! И слушать в мире ветер!

Над озером
С вечерним озером я разговор веду
Высоким ладом песни. В тонкой чаще
Высоких сосен, с выступов песчаных,
Из-за могил и склепов, где огни
Лампад и сумрак дымно-сизый —
Влюбленные ему я песни шлю.
Оно меня не видит — и не надо.
Как женщина усталая, оно
Раскинулось внизу и смотрит в небо,
Туманится, и даль поит туманом,
И отняло у неба весь закат.
Все исполняют прихоти его:
Та лодка узкая, ласкающая гладь,
И тонкоствольный строй сосновой рощи,
И семафор на дальнем берегу,
В нем отразивший свой огонь зеленый —
Как раз на самой розовой воде.
К нему ползет трехглазая змея
Своим единственным стальным путем,
И, прежде свиста, озеро доносит
Ко мне — ее ползучий, хриплый шум.
Я на уступе. Надо мной — могила
Из темного гранита. Подо мной —
Белеющая в сумерках дорожка.
И кто посмотрит снизу на меня,
Тот испугается: такой я неподвижный,
В широкой шляпе, средь ночных могил,
Скрестивший руки, стройный и влюбленный в мир.
Но некому взглянуть. Внизу идут
Влюбленные друг в друга: нет им дела
До озера, которое внизу,
И до меня, который наверху.
Им нужны человеческие вздохи,
Мне нужны вздохи сосен и воды.
А озеру — красавице — ей нужно,
Чтоб я, никем не видимый, запел
Высокий гимн о том, как ясны зори,
Как стройны сосны, как вольна душа.
Прошли все пары. Сумерки синей,
Белей туман. И девичьего платья
Я вижу складки легкие внизу.
Задумчиво прошла она дорожку
И одиноко села на ступеньки
Могилы, не заметивши меня…
Я вижу легкий профиль. Пусть не знает,
Что знаю я, о чем пришла мечтать
Тоскующая девушка… Светлеют
Все окна дальних дач: там — самовары,
И синий дым сигар, и плоский смех…
Она пришла без спутников сюда…
Наверное, наверное прогонит
Затянутого в китель офицера
С вихляющимся задом и ногами,
Завернутыми в трубочки штанов!
Она глядит как будто за туманы,
За озеро, за сосны, за холмы,
Куда-то так далёко, так далёко,
Куда и я не в силах заглянуть…
О, нежная! О, тонкая! — И быстро
Ей мысленно приискиваю имя:
Будь Аделиной! Будь Марией! Теклой!
Да, Теклой!.. — И задумчиво глядит
В клубящийся туман… Ах, как прогонит!..
А офицер уж близко: белый китель,
Над ним усы и пуговица-нос,
И плоский блин, приплюснутый фуражкой…
Он подошел… он жмет ей руку!.. смотрят
Его гляделки в ясные глаза!..
Я даже выдвинулся из-за склепа…
И вдруг… протяжно чмокает ее,
Дает ей руку и ведет на дачу!
Я хохочу! Взбегаю вверх. Бросаю
В них шишками, песком, визжу, пляшу
Среди могил — незримый и высокий…
Кричу: «Эй, Фёкла! Фёкла!» — И они
Испуганы, сконфужены, не знают,
Откуда шишки, хохот и песок…
Он ускоряет шаг, не забывая
Вихлять проворно задом, и она,
Прижавшись крепко к кителю, почти
Бегом бежит за ним…
Эй, доброй ночи!
И, выбегая на крутой обрыв,
Я отражаюсь в озере… Мы видим
Друг друга: «Здравствуй!» — я кричу…
И голосом красавицы — леса
Прибрежные ответствуют мне: «Здравствуй!»
Кричу: «Прощай!» — они кричат: «Прощай!»
Лишь озеро молчит, влача туманы,
Но явственно на нем отражены
И я, и все союзники мои:
Ночь белая, и бог, и твердь, и сосны…
И белая задумчивая ночь
Несет меня домой. И ветер свищет
В горячее лицо. Вагон летит…
И в комнате моей белеет утро.
Оно на всем: на книгах и столах,
И на постели, и на мягком кресле:
И на письме трагической актрисы:
«Я вся усталая. Я вся больная.
Цветы меня не радуют. Пишите…
Простите и сожгите этот бред…»
И томные слова… И длинный почерк,
Усталый, как ее усталый шлейф…
И томностью пылающие буквы,
Как яркий камень в черных волосах.

Шувалово

В северном море
Что сделали из берега морского
Гуляющие модницы и франты?
Наставили столов, дымят, жуют,
Пьют лимонад. Потом бредут по пляжу,
Угрюмо хохоча и заражая
Соленый воздух сплетнями. Потом
Погонщики вывозят их в кибитках,
Кокетливо закрытых парусиной,
На мелководье. Там, переменив
Забавные тальеры и мундиры
На легкие купальные костюмы,
И дряблость мускулов и грудей обнажив,
Они, визжа, влезают в воду. Шарят
Неловкими ногами дно. Кричат,
Стараясь показать, что веселятся.
А там — закат из неба сотворил
Глубокий многоцветный кубок. Руки
Одна заря закинула к другой,
И сестры двух небес прядут один —
То розовый, то голубой туман.
И в море утопающая туча
В предсмертном гневе мечет из очей
То красные, то синие огни.
И с длинного, протянутого в море,
Подгнившего, сереющего мола,
Прочтя все надписи: «Навек с тобой»,
«Здесь были Коля с Катей», «Диодор
Иеромонах и послушник Исидор
Здесь были. Дивны божии дела», —
Прочтя все надписи, выходим в море
В пузатой и смешной моторной лодке.
Бензин пыхтит и пахнет. Два крыла
Бегут в воде за нами. Вьется быстрый след,
И, обогнув скучающих на пляже,
Рыбачьи лодки, узкий мыс, маяк,
Мы выбегаем многоцветной рябью
В просторную ласкающую соль.
На горизонте, за спиной, далёко
Безмолвным заревом стоит пожар.
Рыбачий Вольный остров распростерт
В воде, как плоская спина морского
Животного. А впереди, вдали —
Огни судов и сноп лучей бродячих
Прожектора таможенного судна.
И мы уходим в голубой туман.
Косым углом торчат над морем вехи,
Метелками фарватер оградив,
И далеко — от вехи и до вехи —
Рыбачьих шхун маячат паруса…
Над морем — штиль. Под всеми парусами
Стоит красавица — морская яхта.
На тонкой мачте — маленький фонарь,
Что камень драгоценной фероньеры,
Горит над матовым челом небес.
На острогрудой, в полной тишине,
В причудливых сплетениях снастей,
Сидят, скрестивши руки, люди в светлых
Панамах, сдвинутых на строгие черты.
А посреди, у самой мачты, молча,
Стоит матрос, весь темный, и глядит.
Мы огибаем яхту, как прилично,
И вежливо и тихо говорит
Один из нас: «Хотите на буксир?»
И с важной простотой нам отвечает
Суровый голос: «Нет. Благодарю».
И, снова обогнув их, мы глядим
С молитвенной и полною душою
На тихо уходящий силуэт
Красавицы под всеми парусами…
На драгоценный камень фероньеры,
Горящий в смуглых сумерках чела.

Сестрорецкий курорт

В дюнах
Я не люблю пустого словаря
Любовных слов и жалких выражений:
«Ты мой», «Твоя», «Люблю», «Навеки твой».
Я рабства не люблю. Свободным взором
Красивой женщине смотрю в глаза
И говорю: «Сегодня ночь. Но завтра —
Сияющий и новый день. Приди.
Бери меня, торжественная страсть.
А завтра я уйду — и запою».
Моя душа проста. Соленый ветер
Морей и смольный дух сосны
Ее питал. И в ней — всё те же знаки,
Что на моем обветренном лице.
И я прекрасен — нищей красотою
Зыбучих дюн и северных морей.
Так думал я, блуждая по границе
Финляндии, вникая в темный говор
Небритых и зеленоглазых финнов.
Стояла тишина. И у платформы
Готовый поезд разводил пары.
И русская таможенная стража
Лениво отдыхала на песчаном
Обрыве, где кончалось полотно.
Там открывалась новая страна —
И русский бесприютный храм глядел
В чужую, незнакомую страну.
Так думал я. И вот она пришла
И встала на откосе. Были рыжи
Ее глаза от солнца и песка.
И волосы, смолистые как сосны,
В отливах синих падали на плечи.
Пришла. Скрестила свой звериный взгляд
С моим звериным взглядом. Засмеялась
Высоким смехом. Бросила в меня
Пучок травы и золотую горсть
Песку. Потом — вскочила
И, прыгая, помчалась под откос…
Я гнал ее далёко. Исцарапал
Лицо о хвои, окровавил руки
И платье изорвал. Кричал и гнал
Ее, как зверя, вновь кричал и звал,
И страстный голос был как звуки рога.
Она же оставляла легкий след
В зыбучих дюнах, и пропала в соснах,
Когда их заплела ночная синь.
И я лежу, от бега задыхаясь,
Один, в песке. В пылающих глазах
Еще бежит она — и вся хохочет:
Хохочут волосы, хохочут ноги,
Хохочет платье, вздутое от бега…
Лежу и думаю: «Сегодня ночь
И завтра ночь. Я не уйду отсюда,
Пока не затравлю ее, как зверя,
И голосом, зовущим, как рога,
Не прегражу ей путь. И не скажу:
„Моя! Моя!“ — И пусть она мне крикнет:
„Твоя! Твоя!“»

Толкование устаревших слов

Ландо

Четырехместный экипаж с откидным верхом. В тексте служит символом богатства и комфорта, контрастирующего с трагедией смерти жокея.

Тальеры

От французского tailleur — дамский костюм строгого покроя. Блок использует это слово для описания модной, но сковывающей одежды дачников.

Фероньера

Женское украшение в виде обруча или цепочки с драгоценным камнем, спускающимся на лоб. Метафора «фонарь, что камень драгоценной фероньеры» подчеркивает изысканность яхты на фоне неба.

Кибитка

Крытая повозка. Здесь используется в контексте «купальных машин» — повозок, вывозивших купальщиков на мелководье.

Трехглазая змея

Метафорическое обозначение паровоза с прожекторами (два буферных фонаря и один прожектор сверху).

Глубокий анализ

Тематика и проблематика

«Вольные мысли» — манифест принятия жизни во всей её грубой полноте. Центральный конфликт строится на антитезе: природа/естественность против цивилизации/пошлости. Смерть жокея в первой части («О смерти») показана не как трагедия, а как освобождение, возвращение к «родной земле». Это резко контрастирует с суетой толпы на ипподроме.

В части «Над озером» Блок сатирически изображает мещанский быт дачников (офицер с «блином» вместо лица, пошлый флирт), противопоставляя ему величие природы и одиночество поэта. Финал цикла («В дюнах») вводит тему стихийной страсти: любовь здесь лишена сентиментальности, это «звериный взгляд» и погоня, отрицающая рабство брачных уз.

Средства художественной выразительности

Автор использует богатую палитру средств, характерную для перехода от символизма к реализму:

• Белый стих: Главный художественный прием. Отказ от рифмы создает эффект достоверности, «прозаичности» и свободы повествования, что соответствует названию «Вольные мысли».
• Натуралистические детали: «Цыплячья желтизна жокея», «нога в обтянутой рейтузе», «дряблость мускулов и грудей». Блок намеренно снижает пафос, показывая физиологичность бытия.
• Метафоры-символы: «Трехглазая змея» (поезд), «многоцветный кубок» (закат), яхта как «камень фероньеры». Эти образы сохраняют символистскую многозначность.
• Ирония и сарказм: Описание офицера («пуговица-нос», «вихляющийся зад») и дачников («заражая соленый воздух сплетнями»).
• Цветопись: Активное использование контрастов (желтый жокей — зеленая трава; белый туман — синие сумерки).

Композиция и лирический герой

Произведение построено как цикл из четырех самостоятельных стихотворений, объединенных фигурой лирического героя и топографией (окрестности Петербурга: Шувалово, Озерки, Сестрорецк). Композиция линейна, но фрагментарна, напоминает путевой дневник.

Лирический герой здесь — наблюдатель-философ, «незримый и высокий». Он дистанцируется от толпы («Я на уступе», «Оно меня не видит»), но жаждет слияния с миром («Хочу всегда смотреть в глаза людские»). Он носитель «вольных мыслей», презирающий условности и принимающий смерть как часть вечного круговорота.

История создания

Цикл написан весной-летом 1907 года. Это время тяжелого духовного кризиса Блока после революции 1905 года и разрыва с мистическими иллюзиями раннего символизма (цикл «Стихи о Прекрасной Даме»). Посвящение Георгию Чулкову, идеологу «мистического анархизма», указывает на поиск новых путей свободы — не политической, а внутренней, экзистенциальной. Топонимы (Шувалово, Сестрорецкий курорт) абсолютно реальны — это популярные дачные места петербургской интеллигенции того времени.

Экспертный взгляд

«Вольные мысли» занимают уникальное место в творчестве Блока. Если ранний Блок — это молитвенное служение Вечной Женственности, то здесь мы видим поэта, спустившегося с небес на землю, причем на землю грязную, пахнущую потом, бензином и смертью. Использование белого ямба — смелый эксперимент для символиста, попытка заговорить языком, близким к прозе, чтобы пробиться сквозь «туманы» к реальности.

Философия цикла предвосхищает экзистенциализм. Смерть жокея, описанная с почти физиологической точностью, не вызывает ужаса, а парадоксальным образом утверждает жизнь. «Так хорошо и вольно умереть» — эта строка шокировала современников, привыкших к декадентскому страху перед небытием. Блок утверждает: трагедия не в смерти, а в пошлой, бессмысленной жизни «модниц и франтов».

Частые вопросы

Почему стихотворение написано белым стихом?

Александр Блок выбрал белый пятистопный ямб, чтобы максимально приблизить поэтическую речь к разговорной интонации. Это подчеркивает название «Вольные мысли» — отказ от сковывающих рамок рифмы символизирует свободу мышления и стремление к реалистическому изображению действительности.

Кто такой Г. Чулков, которому посвящено произведение?

Георгий Чулков — поэт и критик, создатель теории «мистического анархизма». В 1907 году Блок сблизился с ним на почве идеи о том, что личность должна освободиться от любых внешних догм, будь то государство или мораль. Посвящение подчеркивает бунтарский, анархический дух поэмы.

В чем смысл сцены с жокеем?

Смерть жокея — центральный философский эпизод первой части. Блок противопоставляет мгновенную, «честную» смерть в полете («на скаку») искусственной жизни городской толпы. Жокей умирает в контакте с землей и небом, что делает его уход «вольным» и даже красивым, в отличие от суеты окружающих.