Элегия Василий Жуковский

Краткий анализ стихотворения «Элегия»

Суть произведения: Лирический герой размышляет на сельском кладбище о равенстве всех людей перед лицом смерти, сопоставляя скромную судьбу крестьян с жизнью прославленных вельмож. Это философская медитация о бренности земной славы и вечности природы.

Главная мысль: Смерть уравнивает царей и пахарей, но истинная ценность жизни заключается не в громких свершениях, а в душевной чистоте, честном труде и способности любить.

Паспорт произведения

Автор:

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852)

Год написания:

1802 (Эпоха становления русского сентиментализма)

Литературное направление:

Сентиментализм. Произведение стало манифестом этого направления в России, открыв эпоху психологизма и внимания к «жизни сердца».

Жанр:

Элегия

Размер и метр:

Шестистопный ямб с перекрёстной рифмовкой (абаб). Ритмический рисунок плавный, торжественно-печальный, имитирующий медленное течение времени и раздумий.

Тема:

Жизнь и смерть, судьба «маленького человека», бренность бытия.

Текст стихотворения

Вечерний колокол печально раздается,
Бледнеющего дня последний час биет,
Шумящие стада долины оставляют;
Усталый земледел задумчиво идет
В шалаш спокойный свой. — В объятиях природы,
Под кровом тишины здесь буду я мечтать.
В туманном сумраке таятся горы, воды;
Все тихо — лишь в траве кузнечики стучат,
Лишь слышится вдали пастуший рог унылой;
На древней башне сей, плющом и мхом покрытой,
Пустынныя совы я дикий слышу вой, —
Она стон жалобный к луне возносит свой
На странников ночных, которы возмущают
Ее безмолвного жилища мертвый сон,
И тайную ее обитель посещают!..
Здесь, где молчание воздвигло черный трон,
Где ивы дряхлые, рукою лет согбенны,
Из ветвей лиственных сплетают кров священный,
Где вязы древние, развесисты шумят,
Бросая мрачну тень на мирные могилы;
Здесь праотцы села, в безмолвии унылом,
Почивши навсегда глубоким сном, лежат.
Дыханье свежее рождающего дня,
Ни крики ласточки, в гнезде своем сидящей,
Ни голос петуха, ни стон рогов дрожащий,
Ничто не воззовет от тяжкого их сна!
Пылающий огонь, в горнилах извиваясь,
Их в зимни вечера не будет согревать,
Не будут более сынов своих лобзать,
От тягостных трудов в шалаш свой возвращаясь…
Как часто их рука сверкающей косой
Ссекала тонкий клас на ниве золотой!
Как часто острый плуг, их мышцей напряженный,
Взрывал с усилием упорные поля,
Как часто крепкие, корнистые древа
Валилися, под их секирой сокрушенны!

Пускай сын роскоши, богатством возгордясь,
Над скромной нищетой кичливо возносясь,
Труды полезные и сан их презирает,
С улыбкой хладныя надменности внимает
Таящимся во тьме, незвучным их делам:
Часа ужасного нельзя избегнуть нам!
На всех ярится смерть — любимца громкой славы!
Вельможу-Кесаря, дающего уставы,
Всех ищет грозная и некогда найдет!
Путь славы и честей ко гробу нас ведет…
Слепого счастия наперсники надменны,
Не смейте спящих здесь безумно укорять
За то, что кости их в забвении лежат,
Что в сей обители, их теням посвященной,
Где в тихом пении, святом, благоговейном
Несется к небесам молений глас святых —
Нет гордых мраморов над скромной перстью их!
Зачем над мертвыми, истлевшими костями
Гробницы возносить, надгробия писать?
Души в холодный прах нам вечно не призвать!
И гимны почестей, гремящи над гробами,
Немого тления не властны оживить!
Неумолиму смерть хвала не обольстит!
Ах, может быть, под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умевшего любить,
И кровожадный червь в сухой главе гнездится
Рожденной быть с венцом и мыслями парить
Иль восхищаться лир гармонией чудесной!
Науки светлые, питомицы веков,
Не озарили их светильником небесным!
Согбенны тягостью невольничьих оков,
В заветной нищете они свой век влачили,
И дар сердец своих безумно истощили…
Как часто редкий перл таится в мраке волн!
Как часто лилия в пустыне расцветает
Не зримая никем, безвестно увядает!
Там, может быть, лежит неведомый Мильтон,
И в узах гробовых безмолвствуя, хладеет;
Там, может быть, Кромвель неукротимый тлеет,
Что кровью сограждан еще не обагрял
Полей отеческих, и власти не искал!
Сенатом управлять державною рукою,
Сражаться с вихрем бед и грозною судьбою,
Обилье, счастие на смертных проливать,
В слезах признательных дела свои читать —
Сего их рок лишил своим определеньем!
Но если путь добра для них он сократил,
То много скрыл от них путей ко преступленьям;
Он им стезей убийств стремиться запретил
К престолам, пышностью и славой окруженным.
Простые их сердца умели сострадать
Несчастным, жертвам зол, судьбою осужденным;
Ланиты их могли стыдливостью пылать!
И страсти буйные в их кущах безмятежных
Не смели возмущать невинности святой;
Ни славя, ни виня безвестный жребий свой,
Не знав ни счастия, ни бед ожесточенных,
Без страха и надежд в долине жизни сей
Они спокойно шли тропинкою своей…
В сем месте, где их персть лежит уединенно,
Простою резьбою, не златом украшенной,
Воздвигнут монумент спокойным теням их;
Здесь трудным шествием прохожий утомленной
Воссядет и почтит слезою память их —
Нет пышной надписи над скромною могилой!
Чистосердечие на ней рукой нельстивой
Их лета, имена потщилось начертать,
Евангельску мораль вокруг изобразило,
В которой мы должны учиться умирать!

Сыны безмолвия, почийте мирным сном!
Ваш подвиг совершен! — во мраке гробовом
Угрюмая судьба на вас не ополчится!
Нам всем один предел, но в землю всем сокрыться!
И мой ударит час последний, роковой,
И я, как юный цвет, увядший в летний зной,
Как нежный гибкий мирт, грозою низложенный,
Поблекну! — наша жизнь лишь быстрый сон мгновенный!
Но кто с сей жизнию без горя разлучался!
Кто прах свой, по себе, забвенью оставлял?
Без сожаления с сим миром расставался,
И взора горького назад не обращал?
Ах, сердце нежное, природу покидая,
Надеется друзьям оставить пламень свой!
И взоры тусклые, навеки угасая,
Хотят взглянуть на них с последнею слезой!
Для них глас нежности в могиле нашей слышен;
Для них наш мертвый прах и в самом гробе дышит!
Здесь буду я сокрыт! — сюда любимец мой
Придет с задумчивой, унылою тоской,
И оросит мой гроб сердечными слезами, —
Когда ж судьбу мою захочет он узнать,
Седой поселянин, согбенный под летами,
Воспомнит обо мне и будет отвечать:
«Он часто на заре, в долине мне встречался,
Когда, проснувшись с днем, спешил на холм взойти,
Чтоб солнце в утреннем сиянье обрести…
Там в роще иногда в унынии скитался,
Свои страдания природе поверял,
И взором горестным свой жребий укорял;
Здесь часто, в мрачное безмолвье погруженной,
Стоял над тихою спокойною рекой,
Которая в кустах течет уединенно;
Тут иногда сидел вечернею порой,
Небрежно голову на руки наклонивши,
И взоры томные в источник устремивши,
Который в тростнике виется и журчит;
Он часто слезы лил, как будто странник бедный,
Отчизны милыя, друзей, всего лишенный,
Которого и жизнь несчастно тяготит…
Он сохнул и увял; напрасно я в долине,
На холме у ручья несчастного искал!
Увы! нигде его уж больше не встречал!..
Все стало без него печальною пустыней!..
Наутро колокол надгробный зазвучал,
И стоном медленным, казалось, мне сказал:
Он кончил трудный путь, путь зол и испытаний!
Здесь, в сей юдоли тьмы сокрытой от страданий,
Спит непробудным сном безмолвный прах его,
Прочти надгробие любимца своего!»

Эпитафия

Здесь бедный юноша сокрыт в земле сырой!
Не знав, что счастие? он век окончил свой!
Как странник, в мире сем печально он скитался!
Без утешения с природой он расстался!
Он был душою добр, он сердцем нежен был;
Несчастных, злобою и роком угнетенных
Дарил последним он — слезою сожаленья;
В награду от небес он друга получил!

Прохожий! наша жизнь как молния летит!
Родись! — Страдай! — Умри! — вот все, что рок велит!

Толкование устаревших слов

Персть

Прах, земля, бренные останки человека. В контексте подчеркивает материальную конечность жизни.

Клас

Колос (зерновых культур). Устаревшая форма слова, используемая для высокого стиля.

Вельможа-Кесарь

Собирательный образ высшей власти (вельможа — знатный сановник, Кесарь — титул римских императоров). Символ земного могущества.

Лобзать

Целовать. Слово передает высокую эмоциональную окраску семейной любви.

Кущи

Шатры, палатки или густая тень деревьев, жилище. Здесь — символ скромного, но счастливого укрытия.

Глубокий анализ

История создания

Стихотворение, известное как «Элегия», на самом деле носит полное название «Сельское кладбище». Это вольный перевод элегии английского поэта Томаса Грея (Elegy Written in a Country Churchyard). Василий Жуковский завершил работу над текстом в 1802 году. Публикация в журнале «Вестник Европы», возглавляемом Н.М. Карамзиным, стала поворотным моментом в истории русской литературы. Именно с этого произведения исследователи отсчитывают начало эпохи русского романтизма и утверждение «школы гармонической точности».

Жуковский не просто перевел английский подлинник, а адаптировал его под русскую ментальность, усилив мотивы меланхолии и мистического единения с природой. Успех был ошеломительным: неизвестный ранее автор мгновенно стал литературной знаменитостью.

Тематика и проблематика

Центральная проблема элегии — онтологическое равенство людей перед смертью. Поэт развивает мысль о том, что социальные различия (богатство, власть, «сан») теряют смысл у могильной черты. Жуковский вводит в русскую поэзию тему «маленького человека», утверждая духовную ценность жизни простых крестьян, чьи «полезные труды» и «незвучные дела» морально выше пустой славы вельмож.

Важным мотивом является память. Автор полемизирует с идеей, что забвение — это абсолютный конец. Даже скромная могила с «простою резьбою» сохраняет связь между живыми и мертвыми. Философский конфликт разрешается в утверждении христианского смирения и надежды на божественное милосердие («В награду от небес он друга получил»).

Композиция и лирический герой

Композиция стихотворения сложна и многочастна:

1. Экспозиция (Пейзажный зачин): Описание вечера, создающее элегическую тональность (строфы 1-5).
2. Философская медитация: Размышления над могилами предков, противопоставление крестьянского труда и дворянской праздности (строфы 6-14).
3. Альтернативная история: Гипотеза о нереализованных талантах («неведомый Мильтон», «Кромвель»), скрытых в безвестности (строфы 15-19).
4. Лирическое пророчество: Ввод фигуры Поэта, предсказание собственной смерти и встреча с прохожим (строфы 20-25).
5. Эпитафия: Финальный аккорд, подводящий итог жизни героя.

Лирический герой здесь — созерцатель, философ-меланхолик. Он погружен в свой внутренний мир, чувствует тонкую связь с природой и ищет утешения в уединении. Это классический образ раннего романтизма.

Средства художественной выразительности

Экспертный взгляд

«Элегия» Жуковского — это не просто перевод, а фундамент, на котором выросла вся русская психологическая лирика. Если до Жуковского (в эпоху классицизма) смерть рассматривалась как героический акт или государственное событие, то здесь она становится интимным, личностным переживанием. Поэт открывает для читателя «пейзаж души», где внешняя природа (вечер, туман, кладбище) служит лишь зеркалом внутренних переживаний субъекта.

Особого внимания заслуживает работа со звукописью и ритмикой. Плавный шестистопный ямб (александрийский стих) создает эффект замедленного времени, необходимого для глубокой медитации. Жуковский доказывает, что русский язык способен передавать тончайшие оттенки меланхолии и «невыразимого», предвосхищая философскую лирику Тютчева и Фета.

Частые вопросы

Кто является прототипом героя в «Элегии»?

Хотя стихотворение является переводом Томаса Грея, в образе юноши-поэта (в финальной части) угадываются черты самого Василия Жуковского и его друга Андрея Тургенева. Образ «неведомого Мильтона» — это собирательный портрет талантливого человека из народа, не получившего возможности реализовать свой дар.

Почему стихотворение называется «Сельское кладбище», а не «Элегия»?

Изначально Жуковский назвал свой перевод «Сельское кладбище» (калька с английского названия Грея). Однако современники и критики настолько часто называли это произведение просто «Элегией» (как образец жанра), что второе название закрепилось в культурной памяти. В школьной программе часто используются оба варианта.

В чем новаторство Жуковского в этом произведении?

Новаторство заключается в смене эстетической парадигмы. Жуковский ушел от гражданской риторики классицизма к внутреннему миру отдельной личности. Он показал, что чувства простого человека («усталого земледела») могут быть столь же глубоки и возвышенны, как и переживания античных героев.